Картография неведения. Мистицизм, психиатрия, нейронауки - Павел Георгиевич Носачёв

что два процесса, по существу, составляют две стороны одной медали, ибо нередко приводят к «расширению границ излечимых заболеваний с целью расширения рынков для тех, кто продает и доставляет лекарства»239. В психиатрии оба процесса напрямую связаны с биологическим редукционизмом, темой, объединяющей вторую и третью части нашей книги. Этот процесс обычно понимается как «причинно-следственная связь сложных психологических проблем, то есть проблем в мышлении, поведении, мотивации и эмоциях… с биологическими причинами»240.

Очевидно, что религиозные переживания, впрочем как и все остальные, стали неотъемлемой частью медикализирующего дискурса. Достаточно давно именно в нем исследователи религии (в первую очередь те, кто так или иначе связан с психологией религии) и сами верующие черпают объяснения для религиозных переживаний, состояний и опытов из прошлого и настоящего241. Для исследователя культуры понятно, что медикализация – прежде всего культурный процесс, культурой обусловлено возникновение и самих диагнозов болезней, разведение состояний на патологические и нормальные и т. п. Обычно такое доминирование культурного конструирования реальности (нередко, в особенности в связи с историей психиатрии, связанное с именем Мишеля Фуко) расценивают как нивелирование биологической природы расстройств. Нам кажется, что такой культурный радикализм по своей сути ничем не отличается от процесса медикализации, это такая же попытка создать видимость полного контроля реальности, только на этот раз вскрыв механизмы ее конструирования. Очевидно, что в случае с психиатрией мы имеем сочетание биологических процессов и культурного конструирования, а научной проблемой будет как раз фиксация их биокультурного взаимодействия. В дальнейшем мы обратимся к истории медицинских диагнозов, объясняющих религиозные переживания, базируясь на фундаменте дуалистического подхода.

Итак, перед нами стоит непростая задача: воссоздать историю психиатрии и психиатрических диагнозов с целью выяснить, могут ли они раскрыть суть религиозного опыта. Прежде чем непосредственно перейти к составлению культурной истории психиатрических расстройств, нужно сделать несколько важных уточнений. Убеждение в непрестанном прогрессе наших научных знаний о мире с точки зрения истории культуры по меньшей мере сомнительно. Прогресс – концепция, а не факт. Психиатрия никогда не шла по простому пути накопления знаний. Фактически ее история – это непрерывный поиск в условиях изменяющихся культурных норм. Необходимо отметить, что психиатрия в данном контексте чрезвычайно интересный объект для исследования. Во-первых, в особенности сегодня, она воспринимается обществом как вариант hard science, науки, имеющей незыблемые эмпирические основания. В то же время то, что работает она с внутренним миром человека, обусловленность которого биологией вовсе не очевидна, ставит ее на границе между гуманитарным и естественно-научным мировоззрениями. Внутренний мир – прежде всего субъективное пространство, о процессах, протекающих в нем, может судить лишь сам субъект (и то, как показывает история, с относительной уверенностью). В медицине в целом проблем такого рода не возникает. Классической формой обучения врачей как минимум с эпохи, когда вскрытие стало распространенной практикой, было упражнение, когда студент, сначала пользуясь данными из истории болезни умершего, определяет, какими болезнями тот страдал, а затем, вскрывая его, проверяет, насколько его диагноз был точен. В психиатрии картина иная: медицинская карта может содержать сложные описания психической нозологии, но при вскрытии обнаруживается лишь мозг, который ничем не будет отличаться от тысячи других (если не было никаких очевидных механических повреждений). Отсюда вечное стремление психиатрии стать легитимной с точки зрения биологии дисциплиной. Психиатрия вовсе не hard science, но всегда стремилась ей стать.

Отсюда и классическая проблема с диагностированием психических расстройств, ставшая мишенью для социальной критики. Если обратиться к истории дисциплины, то можно обнаружить, что все известные психиатрические диагнозы возникали не в результате биологических исследований. Психиатрия XIX и начала XX века строилась на личных впечатлениях, полученных клиническими врачами-практиками, большую часть жизни проводившими в лечебницах, на основании их наблюдений за больными. Может показаться, что в современном царстве количества это архаические методы, от которых целесообразнее всего отказаться, но сопоставление истории и современности психиатрических исследований говорит об обратном. По мнению ведущего историка психиатрии Эдварда Шортера, в этой науке всегда было две модели формирования диагнозов: 1) классическая – диагнозы формируются десятилетиями, получая все большую поддержку специалистов из разных стран, пока ключевая фигура (например, Крепелин, Фрейд) не включает их в свою клиническую систему; 2) современная – создание диагнозов группой экспертов на основании культурной конъюнктуры. Шортер в данном вопросе пристрастен, у него есть свое видение состояния психиатрии, о котором мы далее обязательно поговорим, но пока имеет смысл привести выразительный пассаж, характеризующий особенности функционирования этих моделей: «Einheitspsychose, эндогенная депрессия, психоз, меланхолия, депрессивный невроз, нервы… Какой же это запутанный исторический клубок! Что угодно, но точно не прямая линия, в такой области, как медицина, где предполагается прогресс и постепенное накопление знаний. Роб Спитцер заносит ручку – и вычеркивается сотня лет психопатологического совершенствования. Крепелину приходит в голову блестящая идея – и тысячелетний дискурс о меланхолии исчезает. Если когда-либо и была область, где знания не накапливались, а традиции существовали просто для того, чтобы быть отброшенными, то это психиатрия. И все же это лучшее, что мы можем предложить на данный момент»242. Таким образом, для Шортера ни одна из моделей не является безупречной – все они напрямую связаны с культурными модами и конъюнктурой.

История психиатрии и психиатрических расстройств – непростое дело. Мало того что по каждому вопросу существуют специальные и довольно объемные исследования, так еще проблематика настолько разнообразна, что нельзя разложить ее по простой хронологической шкале. Поэтому далее наша история будет написана в несколько заходов. Сначала мы разберем ситуацию вокруг истерии – наиболее связанного с медикализацией религиозных переживаний диагноза. Поскольку феномен истерии неотделим от истории психоанализа, мы специально поговорим о роли этого учения как в развитии психиатрии, так и в процессе медикализации религиозного опыта. Затем вновь углубимся в прошлое, дабы последовательно рассказать историю институциональной психиатрии от ее возникновения до современного состояния.

Глава 2

Мистерия

Предел всех неназванных женских болезней

Очевидно, что для медикализации религиозного опыта не было создано ни одного более значимого культурного маркера, чем истерия. Фактически этот диагноз оказался клишированным объяснением всех религиозных состояний в среде свободомыслящих людей, врачей и самих верующих (если они обращались к проблеме в полемических целях) вплоть до 1980‑х, когда возникает мода на новые, более научные объяснения. В то же самое время истерия, по меткому замечанию Сайласа Митчелла, стала «нозологическим пределом всех неназванных женских болезней… вернее было бы назвать ее мистерия»243, а Кристина Маццони назвала мистицизм «репрессированным другим истерии»244. Пожалуй, любая история, в той или иной степени затрагивающая проблему истерии, всегда говорит об этимологии термина. Для ее прояснения напомним, что медицинское знание вплоть до середины XIX века было холистичным, т. е. предполагало, что за все процессы в организме отвечают одни и те же законы, следовательно, расстроенное тело порождало расстройство ума и, наоборот, расстроенный ум приводил к дисфункции тела. Идея баланса была главным объяснительным механизмом для медицины прошлого. Задача врача – понять, почему нарушается равновесие. Поскольку у женщин нестабильность поведения и своеобразие биологических процессов связаны с репродуктивной системой, то не удивительно предположение Гиппократа о том, что «матка – источник всех женских болезней». Гален в свою очередь указал на сексуальную депривацию как главную причину женских расстройств, во времена этого римского врача был обнаружен и «комок в горле», или globus hystericus, чаще всего сопровождающий припадки больных истерией женщин. Также и колоритные картины припадков оставлены нам наблюдателями прошлого. Согласно Цельсу, «аффект лишает пациентку всякой чувствительности точно так же, как