Картография неведения. Мистицизм, психиатрия, нейронауки - Павел Георгиевич Носачёв

Психиатрическая эра

Для меня сверхъестественное всегда было метафорой человеческой психики.

«Alan Wake»

Глава 1

Введение

В антропологическом исследовании, посвященном роли снов в современном мусульманском мире, Амира Миттермайер изображает упадок веры в сны, которая ранее была одной из важнейших составляющих традиционного религиозного мировоззрения мусульман. В одной из бесед ее информант, немолодой торговец, на вопрос о том, знает ли он современных толкователей снов, заметил, что все они лжецы, сейчас, если человек хочет узнать что-то о снах, он идет к психоаналитику. На ее возражение, что раньше в исламе была богатая традиция толкования снов, он заявил: «Сегодня у нас есть наука, а раньше было невежество»233. Процесс секуляризации, охвативший собой весь мир (исследование Миттермайер проводилось в начале 2000‑х, эпоху, считающуюся временем подъема религиозного ислама), породил стойкое убеждение, что научное мировоззрение превалирует над религиозным во всех сферах. Это убеждение стало фоновой идеологией современности. Особую роль оно сыграло в понимании современным человеком своего внутреннего мира, ключи к нему из рук религии перекочевали в руки психиатрии и психологии. Эти сферы стали определять не только то, как человек должен понимать себя и других, как строить свою жизнь и общение, но и то, как оценивать религиозную жизнь и религиозные переживания. Психиатрия и психология оказались объективным научным знанием, с помощью которого можно объяснить все происходящее внутри человека. Если же какие-то религиозные концепции и совпадают с психологическими, обычно говорят об удачных интуициях и случайном открытии законов, которые сейчас мы знаем с определенностью.

Цель этой части книги показать, что психиатрическое и психологическое знание есть порождение секулярного мира, отвечающее его идеологическим установкам. Для обоснования этой позиции нам придется, хотя бы в общих чертах, воссоздать историю становления психиатрии, проследить развитие систем диагностирования психических расстройств и рассмотреть, в какой степени они связаны с объяснением религиозных проблем и вопросов, а в какой комплементарны основам секулярного миросозерцания. Такая реконструкция требует обращения к истории психиатрии и многообразных экскурсов, иногда далеко уводящих от магистральной темы исследования, но они неизбежны. Поскольку удовлетворяющих нашей цели трудов по истории психиатрии в России нет (да и за рубежом специальных работ не найти), нам фактически придется написать краткую историю психиатрии с акцентом на ее взаимосвязях с религией. Прежде чем переходить к самой истории, остановимся на основных исследовательских понятиях, необходимых для изучения психиатрии как культурно-исторического феномена.

Когда речь идет о медицинской оценке того, что обычно называют религиозным опытом, то в большинстве случаев мы сталкиваемся с подобными высказываниями:

…Святая Тереза, заступница и покровительница истериков, слыла женщиной гениальной и прекрасно разбиралась в житейских делах234.

…но впервые Христос явился Марджери в образе красивого молодого человека, когда она еще была женой и матерью и страдала от послеродовой депрессии235.

…многие из наиболее ярких, бросающихся в глаза симптомов душевных болезней, которые мы бы сейчас отнесли к психическим расстройствам, считались следствием одержимости236.

Что же они означают, если посмотреть на них с отстраненной исследовательской позиции? Прежде всего здесь налицо практика ретроспективной медицины. Практика, когда исторические явления, имевшие место в уникальных культурных условиях многовековой давности, трактуются в понятиях, принятых для обозначения схожих состояний из современной культуры. Ретроспективная медицина – неудачная стратегия по разным причинам. Во-первых, мы не знаем всех деталей расстройства, характер течения болезни (если то, о чем мы говорим, вообще уместно так называть), его особенности, скрытые и открытые причины. Во-вторых, даже в случае современных расстройств со сходной симптоматикой единых правил диагностирования не существует, каждый случай по-своему уникален, не говоря уже о том, что в сфере психических процессов затруднительно рассуждать об общих принципах диагностирования. В-третьих, нормы здоровья и болезни напрямую сопряжены с культурой, поэтому проецирование современных культурных конструктов в прошлое не помогает, а скорее искажает восприятие. Для любого историка культуры ясно, что понятие болезни неизбежно подвергается оспариванию и пересмотру, и не только из‑за накопления новых знаний. Мир болезней не стабилен, этиологии и нозологии всегда в той или иной степени изменчивы и обусловлены культурной модой, Zeitgeistом, тем, что Мишель Фуко склонен именовать «режимами правды», и т. п. Врачи, как правило, не более, чем их пациенты, способны освободиться от предрассудков, мод и запросов эпохи.

И все же такая практика рассмотрения прошлого чрезвычайно распространена. Этому есть существенная причина. Ставя психические диагнозы прошлому, мы утверждаем незыблемость основ нашей реальности, убеждаем себя в том, что живем в мире победившего прогресса, точного научного знания, где всему необъяснимому даны наконец удовлетворительные разъяснения, и все бывшее мы легко можем расшифровать посредством оперирования незыблемой критериологией медицинских диагнозов. Практика ретроспективной медицины нужна прежде всего нам самим, чтобы быть уверенными в стабильности настоящего. А что, если эти диагнозы не работают? Что, если они не работают не только для эпох и случаев, о которых у нас нет достоверных данных, но и тогда, когда все более-менее известно? Да и что такое вообще диагноз?

Во второй части фильма «Матрица» его герои Нео, Тринити и Морфеус присутствуют на пиру некоего Меровингена и его супруги Персефоны. Сам пир выглядит гротескно (на фоне и без того гротескного мира Матрицы): его гости, вампиры, оборотни и прочие существа, никак не соотносятся с современным рационализированным миром той версии программы «Матрица», в которой обычно находятся Нео и его соратники. Этому есть объяснение: постоянное обновление кода Матрицы приводит к появлению программ-изгнанников и ошибкам, которые не вписываются в новую версию программы, болтаясь в ней, при этом не исчезая и как-то функционируя, а иногда пагубно влияя на систему в целом. Этот же образ приложим к культуре. Обновление культурного кода (в нашем случае – научной программы) приводит к появлению старых программ-изгнанников, их имена хорошо известны: астрология, алхимия, истерия, меланхолия и т. п. Когда-то за каждой из этих культурных реалий стояла солидная научная традиция, и вдруг после смены научной парадигмы, сопровождающейся значимыми открытиями, эти культурные реалии оказались лишены прочной основы, став реликтом древнего знания, не имеющего никакой опоры в современности. Но если для истории науки они остались лишь курьезами прошлого, то для культуры они – достояние настоящего. Почему термин «истерия» столь часто и сегодня усваивается странному поведению в первую очередь верующих женщин, хотя этот диагноз уже более полувека лишен даже самой малой научной кредитоспособности? Все очевидно: культурная прописка старых диагнозов, подкрепленная массивом литературы (как научной, так и художественной), чрезвычайно прочна. Она делает эти диагнозы частью багажа повседневной медикализации, неотделимой как от жизни обывателя, так и от мировоззрения ученого-специалиста, если он не задается целью проверки истоков своих знаний. Таким образом, окружающая нас культура в значительной мере заполнена феноменами, создающими иллюзию знания реальности и дающими иллюзию контроля над ней.

Современную культуру объяснения окружающего мира через медицинский язык и систему диагностирования расстройств обычно принято называть медикализацией. Этот значимый культурный процесс стал одной из основ современного общества. Приведем определение медикализации, данное Михаэлем Хенгартнером: «Медикализация относится к процессу, посредством которого немедицинские проблемы человеческой жизни, то есть социальные, поведенческие или физические состояния, определяются в биомедицинских терминах как болезни и расстройства»237. Нередко, в первую очередь в случае психиатрии, медикализацию связывают с фармацевтизацией, которая в свою очередь «определяет процесс, с помощью которого немедицинские проблемы лечатся или считаются разрешенными посредством лечения фармацевтическими препаратами»238. Некоторые исследователи подчеркивают,