Картография неведения. Мистицизм, психиатрия, нейронауки - Павел Георгиевич Носачёв

эпохах, сборники афоризмов великих мистиков, интернет-блоги и подкасты и т. д. и т. п. Альтруистическое и надрелигиозное значение мистицизма в свою очередь оказывается продуктивной почвой для межрелигиозного диалога, где категория «мистик» востребована как универсальная форма для перевода идей и практик одной религии в жизнь другой. Так, медитация, как универсальная мистическая практика, начинает разрабатываться в католических монастырях, а возникшая в православии исихастская молитва сопоставляется и сочетается с буддийской мантраяной. Возникает множество форм гибридной духовности, для которых мистицизм выступает плодороднейшей почвой.

По мнению многих, секуляризм для современности стал фоновой идеологией, на основании которой разворачиваются все, в том числе и религиозные, процессы. Эту метафору можно перенести и на мистицизм: для исследований религиозного опыта мистицизм стал фоновой концепцией, поверх которой проходят исследования вопросов тех или иных особенностей религиозного опыта в рамках отдельных традиций или секулярного мира в целом.

Глава 6

Заключение. Зеркало секуляризации

Итак, мы проследили, как дискурс мистицизма, зародившись в католической мистической теологии, прошел долгий путь через просветительский скептицизм, американский трансцендентализм, психологическую теорию Джеймса и многообразие интерпретаций и расширительных толкований XX века до многоплановой философской рефлексии века XXI. Что же нам дает это расследование? И почему немалое количество исследователей религии в начале XXI века начинают высказывать сомнения в адекватности использования этой концепции и полностью отказываются от нее?229 Прежде всего вспомним, какую оценку проблеме незадолго до выхода в свет работы Джеймса в 1896 году дала газета «Эдинбургское обозрение»: «Есть некие термины для общей классификации, которые, по-видимому, предназначены для того, чтобы порождать путаницу в мышлении. Среди них „мистицизм“ можно счесть едва ли не одним из самых сбивающих с толку… Этот эпитет (и не он один) охватывает столь разнородные характеристики, что ни один словарь не может угнаться за незаметными изменениями, которые он непрестанно обретает»230. Даже при самом беглом обзоре представленного выше материала очевидно, что категория стала слишком инклюзивной, вбирающей в себя почти все на свете, и исходя из соображений академической точности ее использование как минимум затруднительно, но причин для дезавуирования мистицизма значительно больше.

Во-первых, очевидно, что мистицизм – дискурсивная конструкция, объединяющая широкий спектр феноменов различных культур, у которых нет общего знаменателя, за исключением предположения ученых о том, что все они – выражение внутреннего духовного опыта. Таким образом, мистицизм – это великий уравнитель и нивелировщик, превращающий многообразие приверженцев различных религий в мистиков, сводящий то, что они переживают и о чем свидетельствуют, в мистические опыты, а то, что они описывают, – в нейтральные категории «Абсолют», «трансцендентная реальность» и т. п. Если учесть, что становление категории мистицизма шло параллельно с развитием секуляризации, то нетрудно заметить, что мистицизм стал лекалом секуляризации, по которому от конкретных исторических религиозных традиций отрезалось все, что могло сеять религиозную рознь и не вписывалось в идеал нового представления о человеке. Показательно, как с трансформацией культурных мод менялось отношение к элементам дискурса мистицизма. В начале XX века, когда просвещенческая критика еще не потеряла своей силы, различные формы умерщвления плоти и эротизация критиковались: первое маркировалось как теопатия, а вторая медикализировалась как истерия. Но ко второй половине XX века картина меняется: аскетизм в таких формах, как медитативные практики и йогическая самодисциплина вкупе с вегетарианством, становится модным, то же происходит и со снятием сексуальных табу. Мистицизм, как сфера эротизированная и нередко женская, оказывается излюбленным объектом исследования во фрейдистской и феминистской перспективах, а позднее возникают идеи, что мистики были пионерами сексуального раскрепощения, вплоть до дестигматизации однополого влечения. Таким образом, мистицизм с легкостью подстраивается под новые запросы того, что человек понимает под своим комфортным бытием в этом мире. Отсюда очевидно, что мистицизм не что иное, как зеркало секуляризации в религиозном мире. Исследователям религии, опирающимся на концепцию мистицизма, удобнее найти в религии идеализированный образ секулярной духовности, чем погружаться в историческую фактичность, часто совсем не схожую с образами, построенными в фантазии ученого.

Во-вторых, дискурс мистицизма за века превратился в сложную сеть смыслов, поэтому любой, кто сегодня пользуется этим термином, с неизбежностью актуализирует все элементы этой сети, основные из которых: гуманистический пафос; адогматизм; представление о высшей форме духовности, существующей в равной мере во всех религиях всех времен; иррационализм; акцент на личных субъективных переживаниях; духовный эгалитаризм, или единство религиозных и нерелигиозных опытов на основании схожести переживаний; тезаурус образцовых мистиков, состояний и практик. Последний элемент преимущественно обусловлен тем, что секулярный конструкт был надстроен над католическим теологическим остовом, отсюда и взятые из католического мистического богословия типы мистических состояний и формы их выражения. Очевидно, что в эпоху вполне здравой моды на отказ от всех форм христиано- и западоцентризма в изучении религии сохранение столь укорененной в западной теологической традиции категории не может не вызывать серьезных сомнений в продуктивности ее использования.

В-третьих, акцентируясь лишь на экстраординарных состояниях и переживаниях, дискурс мистицизма нивелирует богатство повседневной религиозной жизни. Выделение мистика в особую категорию дифференцирует унитарный мир отдельных религиозных традиций, внося раскол туда, где его ранее не было. Кац и его последователи вполне удачно указали на значимость культурного контекста для любого человеческого переживания, правда забыв, что само это переживание во многом задается и определяется культурой, в которой человек существует. Исследователь современного буддизма Дэвид Макмахан, занимаясь медитативными практиками в юности, пережил тот самый опыт, который обычно принято называть мистическим231. Это яркое переживание заставило его пройти долгий путь от мистического эссенциализма к мистическому конструктивизму, а затем к полному отказу от использования категории. Вот как он обосновывает суть своего подхода: «Я не сомневаюсь, что они (опыты, полученные во время медитации. – П. Н.) оказывают глубокое воздействие на людей, способствуют ценным личным прозрениям, этическим размышлениям и способны по-настоящему преобразовывать… Мой подход фокусируется не столько на драматических переживаниях, сколько на обыденной, повседневной работе, выполняемой в жизни людей подобными практиками, жизни, неизбежно связанной с определенными культурами и субкультурами. Он опирается на различные философские, антропологические и психологические подходы, которые исследуют, как люди формируют характер, развивают способности и склонности, культивируют этические ориентации и воплощают определенные способы существования в мире»232. Т. е. культура есть та почва, на которой развивается религиозная жизнь, и именно по культуре продуктивнее ее изучать. Мистицизм, как и любая надкультурная категория, уничтожает роль культуры, разрушая тем самым пути конструктивного ее понимания.

Модель Макмахана, как и модели многих других его коллег, небесспорна, в них можно усмотреть слабые стороны, но они свободнее в дизайне исследования, плюрализме используемых концепций и выводах по сравнению с работающими в традиции изучения мистицизма. Исследователь, оперирующий категорией мистицизма, ограничен ее узкими рамками, он не способен комбинировать достижения различных наук, поскольку он уже изначально убежден в существовании мистицизма как реальности per se, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Поэтому нередко мистицизм из‑за всех особенностей своего генезиса и современного положения превращается в эвфемизм, скрывающий либо реальную теологическую ангажированность, либо дыру в стене научной системы. В первом значении под теологией не стоит понимать какие-то конкретные богословские идеи, зачастую это лишь система ценностных установок, покоящаяся на личной (вполне возможно – внеконфессиональной) вере автора в некую высшую реальность.

Таким образом, мистицизм для религиоведения – путь в никуда. Он удобен, чтобы создать видимость научной деятельности или прикрыть квазинаучной риторикой личные убеждения, но предложить настоящие ответы на вопросы о природе и особенностях религии и религиозных переживаний он не может.

Часть