Картография неведения. Мистицизм, психиатрия, нейронауки - Павел Георгиевич Носачёв

Любопытно, что в процессе размежевания оккультизма и мистицизма возникают новые оригинальные культурные феномены. Сразу после появления книги Джеймса французский юрист и врач Джозеф Максвелл (1858–1938) придумал термин «паранормальное»201. Причиной его создания стали достижения англо-американского Общества психических исследований, специализировавшегося на попытке дать научное истолкование необъяснимых явлений, в первую очередь спиритизма и медиумического опыта. Джеймс, будучи президентом общества с 1894‑го по 1895‑й, играл огромную роль в развитии этих исследований. В результате группа разработала термин «supernormal», аналог которому на французском и подобрал Максвелл. За десять лет до этого Максвелл написал книгу «Современный мистицизм», где как раз доказывал, что мистицизм во всех его традиционно-религиозных формах того гляди угаснет, а на смену должны прийти феномены, находящиеся за пределами нашего непосредственного знания, но все же объяснимые с точки зрения науки. Максвелл противополагал свое «паранормальное» «сверхъестественному», последний термин заключал в себе нечто, что никогда не может быть познано и превосходит человеческое бытие202. По Максвеллу, в век победы научного разума такого просто не должно существовать, но могут быть явления, которые наука по многим причинам еще не способна понять. Интересно наблюдать за тем, как оба термина и обозначаемые ими дискурсы стали прекрасно уживаться друг с другом в дальнейшем. Мистицизм оказался популярнее и охватил больший спектр явлений, но всегда имел религиозную окраску, в то время как паранормальное стало связываться с необъяснимыми феноменами нерелигиозного характера. При этом, например, околосмертный опыт и иные подобные явления приписываются и той и другой сфере.

К середине XX века исследований мистицизма стало так много, что появились достаточно сложные философские теории, не ограничивающиеся лишь общей компаративистикой разных традиций и направленные на его максимальную формализацию и концептуализацию. Так оформилась мода на выявление характеристик чистого мистического опыта, как это эскизно наметил еще Джеймс. Например, в своем известном труде «Мистицизм и философия» У. Т. Стейс предложил проводить различие между «самим мистическим переживанием и концептуальными интерпретациями, которые могут быть ему даны»203, т. е. нужно выявлять структуры чистого мистического опыта, не задерживаясь на культурных его интерпретациях. Эта тенденция в следующей половине века станет основой для нового поворота в истории мистицизма. Кроме того, общим местом становится расширение представления о мистическом и включение в его рамки всевозможных переживаний и случаев, не имеющих прямого отношения к религии. В этом плане одним из показательных примеров служит труд «Мистицизм: священное и мирское» уже упоминавшегося выше Роберта Чарльза Зенера, где мистические переживания разных типов автор обнаруживает в повседневной жизни писателей Ричарда Джеффриса и Марселя Пруста, поэта Артюра Рембо, философа Карла Джоэля и многих других публичных личностей. Показателен сам факт того, как в дискурс мистицизма встраивается любой повседневный опыт, сопряженный с каким-то необычным внутренним переживанием. Например, приводимый Зенером случай Пруста складывается из различных незначительных событий, зафиксированных в цикле «В поисках утраченного времени»: вкуса булочки, размоченной в чае, созерцании церковных шпилей и нескольких деревьев, спотыкании о камни мостовой. Как замечает Зенер, все эти случайности становятся поводом для внезапного, кратковременного и совершенно неожиданного проблеска вечного «Я»204.

Тезис о проблеске вечного «Я» в повседневности был предложен не Зенером, по факту он провел интеграцию модернистского восприятия повседневности в концепцию мистического опыта, тем самым переопределяя ее сущность. Для понимания процесса вспомним термин «эпифания». В западном религиозном лексиконе понятие «эпифания» означало явление Бога человеку, основные эпифании Нового Завета – Крещение и Преображение Христа. В начале XX века вне связи с религиозным контекстом понятие обретает новый смысл. Писатели модернисты, в первую очередь Джеймс Джойс (хотя то же можно найти у Марселя Пруста, Вирджинии Вульф, Германа Гессе), используют его для обозначения внезапного прозрения, вдохновленного повседневностью. Для иллюстрации можно привести самое известное джойсовское описание девушки-птицы из «Портрета художника в юности»: увидев на морском берегу стоявшую в небольшом ручье и смотрящую вдаль, подобрав подол платья, девушку, молодой человек Стивен пережил необычайный опыт постижения красоты в застывшем на миг моменте жизни. Все в нем изменилось: «щеки его горели, тело пылало, ноги дрожали. Вперед, вперед, вперед уходил он, неистово распевая гимн морю, радостными криками приветствуя кликнувшую его жизнь… Веки его вздрагивали… словно ощущая странное сияние какого-то нового мира»205. Комментируя этот отрывок, Умберто Эко пишет: «Художник строит свое эпифаническое видение, отбирая из объективного контекста событий пережитые им атомарные факты, которые он соединяет в новых отношениях благодаря вполне произвольному поэтическому катализу. Объект раскрывается не в силу какой-то своей объективной структуры, поддающейся верификации: он раскрывается лишь потому, что становится эмблемой момента внутренней жизни Стивена»206. Эко противопоставляет описание приведенного опыта предыдущим экспериментам Джойса с эпифанией (например, в «Дублинцах»), которые все еще были укоренены в томистском мировидении. Теперь эпифания – это лишенное малейшего представления о Боге и сверхъестественном прозрение реальности повседневного бытия как уникальной живой красоты, приводящее к необходимости ценить каждое мгновение. Позднее именно этот опыт станет основополагающим для понимания современным западным человеком дзен-буддизма и практики буддийской осознанности, а подспорьем будет зафиксированное Зенером расширение представления о мистическом опыте, дополненное удивлением обыденностью.

Значим также и спор Зенера с Олдосом Хаксли о возможности вызвать мистический опыт с помощью психоактивных веществ. Зенер настаивает на ошибочности этого пути, в то время как Хаксли убежден в обратном. Здесь проглядывает развитие заложенной Джеймсом медикалистской тенденции рассуждений о мистицизме.

Смена парадигмы?

Во второй половине XX века религиоведение, как и все остальные гуманитарные дисциплины, переживает значительную трансформацию: от изучения самих феноменов акцент смещается на механизм этого изучения, дисциплина становится авторефлексивной и подвергает критике все, что было достигнуто на предыдущих этапах. Не обошла эта тенденция и мистицизм. К концу 1970‑х в академическом сообществе возникает основательное неприятие эссенциалистского образа надрелигиозного мистицизма, его результатом стали несколько крупных исследований, оформивших новый этап в понимании темы. Прежде всего это два сборника, вышедших под редакцией Стивена Каца207. Основной причиной развития критического настроя, по воспоминаниям Каца, стало естественное недоумение, возникающее по прочтении текстов мистиков различных религий, ведь «содержание мистического опыта почти всегда оказывается таким, каким его хочет видеть мистик»208. Т. е. католик всегда будет переживать опыт в системе католической веры, тогда как индуист – в индуистской. Реакцией на это стало развитие авторами сборников идеи о том, что не может быть чистого уникального опыта, лишенного культурной интерпретации, для человека опыт возможен и значим лишь тогда, когда он попадает в интерпретативные сети. Поэтому единого дорелигиозного чистого переживания мы никогда не сможем выявить, и утверждать о нем что-либо – значит делать серьезную ошибку. Продолжатель Каца Николас Лэш предположил, что, если мы хотим обнаружить этот доконцептуальный опыт, тогда «лучший способ подготовить человека к переживанию встречи с Богом – оставить его после рождения в какой-нибудь нехоженой пустыне»209. Тезис Каца и его коллег стал именоваться «слабым конструктивизмом» (мистический опыт – продукт религиозной культуры, в которой находится мистик, хотя ему могло предшествовать некое реальное доконцептуальное переживание) в противовес возникшему несколько позже сильному конструктивизму (никакого переживания нет, религиозные традиции просто создают моду, утверждая, что опыт должен быть, и культивируют его обсуждение через тексты и институты). Сам Кац заявляет, что в его планы не входило создавать скептическую систему, отрицающую факт мистического опыта, напротив, он признается: «То, что я описываю мистический опыт таким образом, не умаляет абсолютного метафизического статуса конечных объектов или состояний сознания