Картография неведения. Мистицизм, психиатрия, нейронауки - Павел Георгиевич Носачёв

завораживать и пугать (становясь mysterium tremendum et fascinans)159, отныне люди оказываются его ограниченными со всех сторон обитателями, а не сотворенными сотворцами и не духовными сущностями, лишенными ограничений, присущих виду homo sapiens. История Вселенной измеряется гигантскими временными периодами, куда, как песчинка, помещается все человеческое бытие с его религиозными космологиями. Бесконечность и беспредельность становятся неотъемлемыми синонимами нового образа мира, это те самые эпитеты, которые христианское богословие ранее прилагало к Богу. Но в отличие от невидимого Бога, бытие которого может требовать доказательств, мир в его величии для человека очевиден, более того, он явственно превосходит человека. По Тейлору, «в этих горах, пустынях и океанах мы видим чуждую и удивительную громадность, которая превращает нас в карликов, превосходит наше понимание и, кажется, совершенно в нас не нуждается»160. Таким образом, Вселенная сама по себе, представленная в материалистических терминах и понятиях, оказывается объектом почитания, источником вдохновения, благоговения, радости. А еще она безлична, поэтому мы не можем винить ее за немилость, нам не нужны формы теодицеи, чтобы оправдать порожденные в ее недрах катаклизмы, ведь все, что происходит в ней, – следствие неумолимых объективных процессов, подтверждаемых наукой.

Второе основание особой значимости природы логически вытекает из первого и связано с новым форматом бытия человека в мире. Для обитателя городской индустриальной цивилизации, формирование которой ускоренным темпом происходит в XIX веке, природа предстает уникальной антитезой суете пыльной, грязной, вечно спешащей повседневности. Воспевание природы в поэзии и прозе этой эпохи, создание национальных парков, ландшафтная живопись и фотография – лишь частные подтверждения этой тенденции. До наступающей эпохи урбанизации немыслим был образ человека, попадающего на природу лишь затем, чтобы ее созерцать, ранее в контактах с ней был только утилитарный смысл. Восприятие природы как духовного целого, более близкого, понятного и видимого аналога проповедуемого в монотеизме Бога, стало одной из важных черт религиозной трансформации эпохи. Западному человеку конца XIX века оказалось значительно проще ощутить уникальный опыт душевного возвышения от созерцания прекрасного пейзажа, чем от участия в Евхаристии161. Пребывание на природе, в особенности дикой, удаленной от цивилизации, стало восприниматься (и воспринимается до сих пор) как уникальный опыт, за которым вполне можно закрепить наименование «религиозный», поскольку он качественно отличен от обыденных переживаний горожанина. Неудивительно, что многие в те годы пишут о своем опыте подобным образом: «Как велики преимущества одиночества! Как величественно безмолвие вечно действующих природных энергий! В самом названии дикой природы (wilderness) присутствует нечто, способное очаровать наш слух и успокоить наш дух. В этом есть религия»162. Но в отличие от Бога у современного секулярного понимаемого научно образа природы есть и еще важное преимущество. Ведь, по словам Торо, «разве я не сумею прийти к согласию с землей? Разве сам я отчасти не листья и не растительный гумус?»163 Природа всегда ближе Бога, ужасая и восхищая нас, она в то же время часть нас, а мы – органичная биологическая часть ее, поэтому соединение и слияние с ней воспринимаются естественным переживанием, хоть и превышающим повседневные. Дополнительную (но вряд ли центральную) роль в процессе утверждения особого понимания природы сыграло знакомство с восточными религиозными учениями, прежде всего с Бхагавадгитой, перевод которой на европейские языки был сделан еще в конце XVII века и в которой западный читатель без особого труда мог найти подтверждение своему восторгу от окружающего мира, ведь для индуистского сознания между атманом (душой) и брахманом (Богом) нет границы, как между новым образом природы и человеком.

Иными словами, мистицизм вбирает в себя и опыт единения с природой, который начинает уживаться с католическим опытом встречи с Богом. И их объединяют понятия экстаз или unio mystica. В своем исследовании, посвященном трансформации понятия души в XX веке, К. фон Штукрад так характеризует этот процесс: «…становится заметной связь между анимизмом, пантеизмом и ритуализированным восприятием природы, что позволяет людям общаться с природой как с чем-то, что превосходит человека»164. Для нашей работы принципиально важным является сохранение разработанного в католической теологии тезауруса мистических состояний, но с заменой его содержания на конфессионально нейтральное.

Чтобы зафиксировать всеобщность и популярность этих переживаний, приведем образный пример т. н. «природного мистицизма», взятый из обзорного труда Р. Зенера:

Я был абсолютно один на один с солнцем и землей. Лежа на траве, я мысленно обращался к земле, солнцу, воздуху и далекому морю, которого не было видно. Я думал о земной тверди, чувствовал, как она поддерживает меня; сквозь травянистое ложе исходило такое воздействие, я будто ощущал, как великая земля говорит со мной. Я думал о струящемся воздухе – его чистоте, в которой и заключается его красота; воздух коснулся меня и отдал мне что-то от себя. Я обратился к морю, хотя пока лишь в воображении… Затем я обратился к солнцу, желая получить в душе аналог его света и великолепия… Я повернулся к голубому небу, вглядываясь в его глубину… Насыщенная синева недосягаемого цветка неба притягивала к себе мою душу, и там она отдыхала, ибо чистый цвет – это покой сердца. Всем им я молился. Я испытывал душевные переживания, не поддающиеся никакому определению; молитва – ничтожная вещь по сравнению с ней, а слово – грубый призрак чувства, но я не знаю другого…

И далее автор на пике своих переживания испытывает ощущение времени-вечности:

Осознавая этот дух, осознавая свое собственное внутреннее сознание, психику с особой ясностью, я не могу понять время. Теперь оно вечность, а я в самом центре ее. Она окружает меня в солнечном свете, в нем я как бабочка, парящая в наполненном светом воздухе. Ничего не пройдет – все есть сейчас. Сейчас – вечность, сейчас – бессмертная жизнь. Здесь, в этот момент, у этого кургана, на земле, сейчас; я существую в этом165.

Если смотреть на описание непредвзято, без «знания», что существует некий универсальный мистический опыт, то возникает вопрос: почему мы в принципе должны воспринимать переживания такого плана как религиозные или даже духовные? Слова о молитве в данном случае – лишь изящная метафора, что подчеркивает и сам автор. Ведь культурная обусловленность и определенная психологическая сконструированность их вполне очевидны. Их могут переживать и не имеющие никакой религиозной интенции, не исполняющие никаких религиозных предписаний, не следующие никакой теологии. То, что подобные переживания возвышеннее повседневного опыта, – очевидно, иначе пережившие их не запоминали бы их и не оценивали столь высоко. Представляется, что лишь благодаря появлению глобального дискурса мистицизма эти переживания априори становятся духовными и их начинают сравнивать со сходными религиозными опытами. Хотя заметим, что интенсивные переживания необходимо отграничивать от более очевидных эстетических впечатлений природы, которые также могут интерпретироваться в религиозном ключе. Для сравнения приведем два примера этого типа:

…я вышел из дому вечером совсем один и вдруг услышал такой мощный хор птичьих голосов, какой можно услышать лишь в эту пору года на рассвете или на закате. До сих пор помню, как я был изумлен и потрясен, когда эти звуки внезапно поразили мой слух. Мне казалось, что никогда прежде я не слыхал птичьего пения; неужели, дивился я, они поют так целый год, а я ни разу этого не заметил? По дороге я встретил деревья боярышника в полном цвету, и мне вновь подумалось, что никогда еще я не видел такого зрелища и не чувствовал подобного аромата… Вдруг откуда-то из‑за дерева, у которого я остановился, взлетел жаворонок и запел свою песню прямо у меня над головой… Когда же вечерняя заря погасла, и темное покрывало сумерек начало окутывать землю, все вокруг замерло. Я и сейчас помню охватившее меня тогда чувство благоговения. Мне хотелось пасть на колени, словно я находился в присутствии ангела, и я едва