Картография неведения. Мистицизм, психиатрия, нейронауки - Павел Георгиевич Носачёв

устами пророка Исаии: Слишком коротка будет постель, чтобы протянуться; слишком узко и одеяло, чтобы завернуться в него»130. Эта тема развивается еще полнее, когда в XIV веке статус невест начинают усваивать себе замужние женщины. Например, Биргитте Шведской приходится ждать смерти своего физического супруга, чтобы стать наконец невестой Христа. В этих текстах христианская теология и библейская образность преломляются в ключе личного женского опыта, окрашенного в яркие эротические тона. Фактически создается новый тип теологического дискурса, превращающий эротические переживания в форму религиозного опыта. Впоследствии этот опыт станет поводом к трансформации отношения к невесте Христовой и к оформлению нового типа оценки духовных переживаний, ставших основой для их последующей медикализации. Эту тему мы еще продолжим рассматривать в следующей части книги.

Важно и то, что эротизация опыта повлияла на восприятие тезауруса мистических состояний и на их концептуализацию. Латинское слово raptus, в изначальном смысле подразумевающее «грабеж», «насильственное похищение» и «изнасилование», с развитием мистики превращается в «восхищение», обычно связанное с сексуальным и духовным экстазом, отсюда и английское «rapture». Феминистски настроенные критики видят в этом зашифрованное указание на мужское доминирование, пассивную роль женщины-жертвы131. Но в таком изменении значения термина можно усмотреть и иной подтекст: насыщенное эротическое переживание становится самым близким аналогом для выражения акта божественной любви на лингвистическом уровне. А пассивность женщины-мистика – здесь фиксация особенности получения опыта, та самая черта, которую выделит в начале XX века Уильям Джеймс, когда будет говорить о бездеятельности воли мистика при получении мистического опыта.

Свое исследование формирования феномена мистики в Средние века Мишель де Серто завершает утверждением о недолговечности и хрупкости этого исторического явления, задаваясь вопросами: «Почему это не продлилось дольше? Как можно объяснить такую краткость?»132, и продолжает «…на месте, когда-то занятом мистиками, остались лишь груды психических или соматических феноменов, вскоре подчиненных психологии или патологии; „упражнения“ в постижении смысла, освоенные теологией… и предельные вопросы, забытые с тех пор или подобранные философией»133. Эти вопросы и утверждения парадоксально слышать от столь наблюдательного автора. Очевидно, что мистика не пропала с наступлением XVII века и вовсе не превратилась лишь в предмет медицинских исследований. Последнее на самом деле началось гораздо раньше. Дискурс мистики всего лишь плавно трансформировался в новый феномен, получивший наименование «мистицизм».

Глава 4

Рождение «мистицизма»

Итак, зафиксируем, что вобрал в себя дискурс мистики на начало XVII века: богатый образный поэтический язык, постоянно отсылающий к неразгаданной тайне Божества; концепцию субъективного опыта, личной встречи с Богом, нередко описываемую на соматическом и эротическом языке; идею единения с Богом, которое может закончиться полным слиянием и потерей личности. Все эти элементы укоренены в христианской теологической почве, и от этой внутрихристианской концепции необходимо пройти сравнительно небольшой (учитывая, что дискурс мистики складывался около пяти веков), примерно в полтора века, путь до возникновения новой категории, ставшей столь привычной нам ныне, – мистицизма.

Просвещенческий скептицизм

Несмотря на настороженное отношение к мистике, поначалу протестанты не делали ее значимым объектом для критики. Ситуация меняется к рубежу XVII–XVIII веков, когда, с одной стороны, внутри самого протестантизма выделяются новые течения, чья духовность начинает напоминать католических мистиков, с другой – внутри католицизма происходит история с квиетистской ересью, осужденной в 1687 году. Квиетизм был плодом мистического богословия, отличаясь лишь тем, что выводил его за рамки деятельности мистических докторов в повседневную жизнь простых верующих. Его осуждение заставило церковные круги более настороженно воспринимать мистику, заняться еще более доскональной проверкой связанной с ней литературы. В то же время вышедший из протестантизма просвещенческий рационализм начинает критиковать все, что несет на себе отпечаток иррационализма, содержит наследие темных и необъяснимых суеверий. Здесь и разворачивается активная критика мистического богословия и его практических последствий.

Суть критики можно передать двумя положениями: экстравагантное (т. е. непонятное с рациональной, укорененной в культурной норме протестантского обывателя точки зрения) поведение верующих – признак ненормальности; причина отклонения – извращение сексуальной жизни. Акцент на сексуальной этиологии может озадачить, ведь общекультурной модой стало связывать все объяснения такого рода с Фрейдом, но на деле Фрейд был лишь одним из последних звеньев в достаточно длинной цепи объяснения религиозного сексуальным. Из материала прошлой главы несложно понять, почему этот дискурс становится доминирующим в западной культуре. К теме мы вернемся еще не раз, но здесь зафиксируем его через идеи двух видных мыслителей XVIII века. Выдающийся Джонатан Свифт, автор множества сочинений, в том числе и на религиозные темы, в 1704 году написал работу «Рассуждения о механическом действии Духа», где в форме письма позволил себе вскрыть механизм религиозного энтузиазма квакеров. Текст этот показателен, поэтому приведем выдержку из его завершения in extenso:

…люди, склонные к духовному служению, будь то мужчины или женщины, по своему характеру самые влюбчивые, ибо их рвение часто разжигается из той же искры, что и прочие огни, и, воспламеняя братскую любовь, разжигают и галантную… некие братья-сангвиники сообщили мне, что в разгар их духовных упражнений с ними часто случался ***… Можно подкрепить эту мысль наблюдением, что по необъяснимой причине всех женщин привлекают духовидцы или проповедники-энтузиасты, хотя внешне они выглядят весьма невзрачно; обычно предполагается, что дамы руководствуются чисто духовными соображениями, без каких-либо плотских привязанностей. Но у меня есть основания полагать, что представительницы этого пола обладают возможностями формировать более верное суждение о мужских способностях, чем сами мужчины могут судить друг о друге… как бы ни начинались духовные интриги, они обычно заканчиваются так же, как и все другие; они могут тянуться к Небесам, но корень то их находится в земле134.

Понятно, что Свифт не высказывает здесь какой-то оригинальной мысли, он лишь выражает общественное мнение, которое не каждый решился бы в те годы предать бумаге. Важно отметить, что именно эта стратегия диффамации мистицизма будет самой распространенной повсеместно в межконфессиональной полемике на протяжении XIX века. Например, в России традиционной позицией православных апологетов стало делить секты на рационалистические и мистические, последние как раз и связаны с экстраординарными переживаниями, объяснения которых нередко будут в духе Свифта. Самой известной сектой конца XIX века в России были хлысты, а один из значимых памятников эпохи, фиксирующий полухудожественный-полуэтнографический портрет этого движения, – повесть П. И. Мельникова-Печерского «На горах»135. В ней рельефно представлены как мистические переживания хлыстовства, так и их сексуализированная подоплека.

Примерно эту же линию мы найдем в трудах менее известного британского писателя Генри Ковентри (1710–1752), он принадлежал к кругу основателя готического романа Хораса Уолпола. Именно Ковентри, по мнению исследователей, стал отцом термина «мистицизм». В серии диалогов «От Филемона к Гидаспу, или История ложной религии», первая часть которой вышла в 1736 году, Ковентри противопоставил «серафические развлечения мистицизма и экстаза» «истинному духу приемлемой религии»136. Сами по себе рассуждения о религии Ковентри достаточно тривиальны и идут в общем фарватере идей эпохи: легковерие, обман, страх, неведение – причины развития ложной суеверной религии (здесь в первую очередь подразумевался католицизм). Правильная религия должна быть «мужественным, рациональным и социальным институтом»137, в котором доминирует умеренность и управление чувствами. Таким образом, мистика, а вернее, мистицизм есть органичная часть иррационального мракобесия, хотя в ее формировании Ковентри замечает определенные закономерности. Некоторые исследователи после знакомства с трудами Ковентри предположили, что, помимо создания термина, он в рассуждениях о мистицизме стал первооткрывателем теории сублимации. И действительно, отдельные пассажи могут свидетельствовать об этом. Мистицизм, опять же вполне в духе времени, он считает «частью женской религии», причиной