Картография неведения. Мистицизм, психиатрия, нейронауки - Павел Георгиевич Носачёв

торжественная клятва сохранять девство в течение всей жизни, при этом речь не шла о монашеском идеале – женская девственность во имя Христа становится особым служением. Около 378 года возникает ритуал посвящения дев Богу. Его символизм чрезвычайно значим: девственница получала брачную вуаль перед алтарем из рук епископа в день Пасхи, Богоявления или в воскресенье. Во время ритуала рука девственницы клалась на алтарь и покрывалась вуалью, и посвящаемая произносила обет: «Я замужем за тем, кому служат ангелы, чьей красотой восхищаются солнце и луна»115. Затем она переодевалась в брачные одежды и брала свечу, получала кольцо и короновалась венком. Т. е. фактически воспроизводился весь ритуал таинства брака, только брак заключался между девственницей и Христом. Вдовы, которые также могли вступать в ряды посвященных Богу женщин, не имели права претендовать на столь красочный ритуал, они вынуждены были сами покрывать себя вуалью, и обряд совершался лишь в Великий пост. Столь возвышенное понимание девства вкупе с обручением девственницы Христу приводят к тому, что обычный брак мужчины с женщиной начинает восприниматься как бледная тень небесного. Образ брака достаточно рано проникает и в западную агиографию, в которой начинают фигурировать цитаты из «Песни Песней», введенные в конкретный аспект отношений святой девственницы и Христа: образы «поцелуев божественного Супруга», «брачного ложа в райских обителях, где Супруг никогда не покинет, но будет вечное блаженство…»,116 являются пока лишь тропами агиографов и не создают культуры личного опыта мистического брака, но в то же время они задают паттерн, который актуализируется с наступлением более благоприятной эпохи для выражения чувств.

XII век, как эпоха аффекта, создает почву для развития эротизации духовности. Помимо новых прочтений «Песни Песней» и субъективного поворота, активно развивается любовная лирика, эксплуатирующая эротическую образность, позднее многие авторы-бегинки, сведущие в тонкостях светской любовной литературы, объединят ее с традицией «Песни Песней». Куртуазный роман предстает матрицей, по которой нередко выстраиваются отношения между женщиной-мистиком и ее божественным возлюбленным. В это же время развивается практика поклонения Страстям Христа, ставящая акцент на Его человечности, что в первую очередь связывается с Его телом. Изображения Страстей (распятие, почитание пяти ран), специальные религиозные практики как личного, так и общественного характера начинают составлять центр религиозной жизни средневекового человека117. Акцент на телесности Бога с неизбежностью приводит к усиленному вниманию к телу человека, ведь становящаяся нормативной среди высших проявлений благочестия практика подражания Христу чаще всего приводит к физическому состраданию, переживанию таких же ран и увечий, которые претерпел Христос. В то же время общим становится правило обязательного целибата для католического духовенства. Эта практика, по мнению Эллиотт118, способствовала формированию квазиэротических отношений между духовником и женщинами, которых он окормлял. Это значимо, поскольку нередко именно духовники были составителями житий невест Христовых либо играли роль в составлении продиктованных откровений. Например, Джеймс де Витри, кардинал-епископ Тускульский, создает житие Марии Уаньийской (которую он называет своей духовной матерью), ставшее образцом для всех последующих повествований о невестах Христовых. Этот текст, по мысли Эллиотт, «сплетает аскетические подвиги, телесные немощи, мистические восторги и почитание Евхаристии в единый клубок, изящно соединенный чувственностью „Песни Песней“»119. С исследовательской точки зрения, разумеется, тексты автобиографического характера, написанные самими мистиками, следует отличать от созданных на основании их свидетельств житий. Но и в первом, и во втором случае важные для нашего исследования сущностные черты мистики оказываются стабильными.

Следующий, XIII век дает обильные плоды эротической духовности, ранее не встречавшиеся в западной культуре. В отличие от распространенного мнения о фрустрации сексуального чувства, якобы объясняющей интенсивный религиозный опыт, тексты этой эпохи говорят скорее о другом. По замечанию Кэролайн Байнум, разделяемому многими специалистами, в эту эпоху «кажется неуместным говорить о „сублимации“… сексуальные чувства были не столько переведены в другую среду, сколько просто выпущены на свободу»120. Действительно, сложно не согласиться с ней, читая некоторые из этих описаний. Например, Анджела из Фолиньо раздевается перед крестом, предлагая свое тело распятому, позднее Христос обнимает ее, а она касается его ран. Екатерина Сиенская в письме признается, что кольцо, данное ей божественным женихом, было его крайней плотью121. Мехтильда Магдебургская изображает душу, исполняющую страстный танец, в котором она стремится к любви, затем душу призывают на брачное ложе, где она раздевается перед своим небесным возлюбленным, и «между ними воцаряется благословенная тишина, которой желают оба. Он отдается ей, и она отдается ему»122. Мехтильда из Хакеборна представляет себе Христа, лежащего рядом с ней в постели и обнимающего ее левой рукой так, что «рана его сердца так сладко тянется к ее сердцу»123. При встречах с Христом Мария Уаньийская вкушает «молоко и мед из уст Жениха»124. Позднее, когда она уходит от мирской суеты и ожидает обещанного ей дня смерти, ее начинает мучить «такое неистовое желание, что все ее тело, казалось, готово было разорваться от переполнявшего ее сердце безумного восторга»125. Огонь всепожирающей любви столь яростно пылает в душе Беатрисы Назаретской, что ей «кажется, что вены вскрыты и кровь вытекает наружу, мозг иссох, ноги ослабли, грудь горит, а в горле пересохло»126. Примеры, подобные этим, можно умножать без конца. Даже в более умеренных поздних текстах учителей церкви, таких как Тереза Авильская, след эротической образности сохраняется. В известном описании своего экстатического переживания, ставшем основой для скульптуры Бернини, она пишет, что боль от проникновения в душу ангельского дротика была столь сильна, «что заставила меня застонать, и сладость, которую причинила мне эта величайшая боль, была столь велика, что нет желания, способного унять ее…»127.

Образы экстатической пламенной любви, уязвления от проникновений стрел, дротиков, мечей и лучей божественной любви – неотъемлемая составляющая женской мистической литературы. При этом душа мистика далеко не всегда пассивно претерпевает акт божественной любви, нередко она сама страстно стремится к Богу, добиваясь его ответного чувства, так возникает еще большее эротическое напряжение. Заметим, что некий след эротического напряжения присущ всей стилистике выражения мысли Терезы Авильской. Это страстное устремление к Богу особенно раскрывается в финальных обителях ее «Внутреннего замка», где шестая являет собой обручение божественному Жениху, а седьмая – брак.

Заметим, что роль Терезы Авильской в инкорпорировании брачного мистицизма в кармелитскую традицию огромна. До нее кармелиты базировались в первую очередь на писаниях Иоанна Кассиана Римлянина и рассматривали свою духовную жизнь с позиции представленной в его трудах системы аскетического усилия. Еще до написания «Внутреннего замка» Тереза, не будучи по образованию богословом, создает свой комментарий на «Песнь Песней», это первый комментарий, составленный женщиной128. Тем самым она вводит в кармелитскую традицию брачную образность129. Закрепляется этот процесс в ее «Внутреннем замке», во многом основанном на размышлениях над «Песнью Песней», а развивается в произведениях ее самого известного соратника Иоанна Креста, выведшего брачную образность на новый богословский уровень и сделавшего ее моделью пути духовного совершенствования в западной церкви.

В литературе этого типа Христос начинает восприниматься как вполне физический жених, а невесты определяют всю жизнь исходя из своей роли. Например, согласно житию Маргариты Ипрской, она не могла смотреть ни на одного из мужчин и не желала, чтобы они находились поблизости от нее, даже потребовала от матери удаления двенадцатилетнего мальчика-слуги, поскольку «ее ревнивый супруг Иисус в прежние времена говорил