Картография неведения. Мистицизм, психиатрия, нейронауки - Павел Георгиевич Носачёв

его объявляет разочарование в любви или неудовлетворенную страсть, которая «переносится с простых смертных на духовный и божественный объект… и любовь… сублимируется в преданность»138. Таким образом, преданность Богу становится трансформацией «самых безумных аппетитов и желаний»139.

Стоит отметить, что причиной такого редукционистского объяснения феномена и негативного к нему отношения в первую очередь стала нестандартность поведения мистиков, выражавшаяся даже не столько в эротизации, сколько в аскетических усилиях. Такой взгляд был санкционирован еще Лютером и сохранился, не особо меняясь, и в эпоху Просвещения. Например, философ-унитарий и естествоиспытатель Джозеф Пристли в 1782 году писал, что ему как христианину стыдно за то, какие телесные упражнения и «извращения Писания»140 ранние мистики практиковали во имя Христа. Он считал, что эти извращения (прежде всего связанные с отказом от брака) были порождением духа католицизма, смешанного с платонизмом.

Таким образом, взгляды Свифта и Ковентри – выражение общего духа эпохи. Мистицизм, а термин достаточно быстро прижился, стал обозначать все иррациональное, экстравагантное, в той или иной степени напоминающее католическую мистику. Так, например, англиканский епископ Уильям Уорбертон, отзываясь об увлечении одного опального священника протестантским автором Якобом Бёме, замечает, что тот «провел долгую жизнь… с невероятным аппетитом поглощая отбросы всех видов мистицизма»141. Таким образом, мистицизм стал обозначать общерелигиозный феномен, выйдя за рамки католицизма. В то же время термин «мистика» и производные от него окончательно не сдавали своих позиций, но под влиянием веяний времени также начали плавно меняться. Свидетельством тому является вышедшее в конце века третье издание энциклопедии «Британника», в двенадцатом томе которой была помещена краткая (всего в столбец) статья «мистики», утверждающая, что «мистики – своего рода религиозная секта, которую отличают подчеркнутая чистота, возвышенная, прекрасная преданность и беззаветная любовь к Богу, лишенная всего эгоистичного. Принципы этой секты были приняты теми, кого в XVII веке называли квиетистами, и, в различных модификациях, квакерами и методистами»142. Т. е. термин вышел за рамки католицизма, но, вопреки общему духу Просвещения, сохранил некую респектабельность. Эта специфическая, оценка сохранялась в энциклопедиях и словарях начала XIX века. Так, в первом издании американского толкового словаря Уэбстера мистики обозначаются как «религиозная секта, которая утверждает, что имеет прямое общение с Духом Божьим»143, а мистицизм объявляется их доктриной.

Но не стоит думать, что XVIII век был настроен по отношению к мистицизму и мистике исключительно негативно. Термины и подразумеваемое ими мировоззрение были популярны в кругах критиков Просвещения. Кроме того, растущая известность таких новых авторов, как Сведенборг, с религиозной точки зрения не встраивавшихся ни в какую христианскую деноминацию, создает прецедент для легитимации через понятие «мистицизм» религиозных учений, основанных на некоем личном опыте. И причины этого очевидны, ведь католический феномен, как мы показали, был связан в первую очередь с субъективностью, внутренними переживаниями, нередко имеющими форму видений. А ведь опыт Сведенборга был именно таким: личные видения Христа, провозгласившего наступление эпохи Третьего Завета. Так, первый переводчик трудов Сведенборга на английский язык богослов Томас Хартли в 1764 году выпустил труд «Краткая защита мистических писателей», в котором отстаивал ошибочность принятия «истинных мистиков за секту или партию в церкви… поскольку они отвергают все различия как на словах, так и на деле, являясь единственными людьми, которые никогда не создавали секту»144, для него «мистическое» означает не что иное, как «духовное», а мистики являются «хранителями духовности истинной религии»145. Здесь опять же видим расширение католического термина, но с приданием ему дополнительного значения – духовность, становящегося все более абстрактным понятием. Именно связь духовности и мистицизма станет основой для превращения последнего в одну из самых известных категорий в исследовании религии, но дальнейшая история будет происходить уже не в Европе, а в Америке.

Американский трансцендентализм

Американский трансцендентализм – исток того, что некоторые современные религиоведы склонны именовать «американской метафизической религией»146, он не был самостоятельным явлением. В его основе лежал немецкий романтизм и идеалистическая философия. Представление об Абсолюте, в первую очередь почерпнутое из философии Шеллинга, сыграло значительную роль в оформлении мировоззрения трансценденталистов, оказало влияние на них и отношение к природе немецких романтиков. Но специфика американского духа противилась сухому абстрагированию немецких философизмов. По меткому замечанию Джозефа Эспозито, «чем больше американские трансценденталисты узнавали о немецкой философии, тем больше их раздражали ее сложности и абстракции»147. Поэтому трансценденталисты взяли у немцев лишь общую интенцию, создав свое уникальное религиозно-философское учение, центральное место в котором заняла Природа.

Американский трансцендентализм связывается в первую очередь с именами Ральфа Уолдо Эмерсона (1803–1882), Генри Дэвида Торо (1817–1862), Уолта Уитмена (1819–1892) и Джона Мьюра (1838–1914). Каждый из них был певцом, сочинившим гимн одухотворенному образу Природы. Основоположник традиции Эмерсон испытал также влияние идей Сведенборга, труды которого пользовались популярностью в среде высших сословий американского общества тех лет. В своем сборнике эссе «Природа» (1836), считающемся манифестом трансцендентализма, Эмерсон передает свой личный опыт пребывания в лесу: «Вот я стою на голой земле – голову мне овевает бодрящий воздух, она поднята высоко в бесконечное пространство – и все низкое себялюбие исчезает. Я становлюсь прозрачным глазным яблоком; я делаюсь ничем; я вижу все; токи Вселенского Бытия проходят сквозь меня; я часть бога или его частица»148. Здесь предстает характерное описание личного опыта, который можно назвать религиозным, но точно не христианским. Опыт переживания себя как части универсального существа, являющегося в то же время всем миром, хорошо знакомый восточным учениям, к началу XIX века был еще чужд для западного мира. Эмерсон стал одним из тех, кто ввел его как норму для описания переживаний, которым поначалу не было иного обозначения, кроме понятия «религиозные».

Под влиянием эссе Эмерсона возник «Трансцендентальный клуб», объединение философов, политиков, унитаристских пасторов, ставший впоследствии основой движения. Для нашей работы принципиально важно, что спустя два года после написания эссе «Природа» Эмерсон избрал новое название для своего учения – «мистицизм»149. В это же время в трансценденталистском клубе проходит обсуждение доклада «Был ли Христос мистиком?»150. И в том же 1838 году Эмерсон читает впоследствии ставшую знаменитой речь «Обращение к студентам богословского факультета», адресованную кругу выпускников Гарварда и их семьям. В ней он яростно отрицает веру в Библию как мертвую историческую книгу, наполненную правилами, необходимыми к соблюдению, так же как отрицает и убежденность в уникальной божественности Христа. С не меньшим напором он отметает следование любому другому вторичному знанию о Боге, будь то знание «апостола Павла, Джорджа Фокса или Сведенборга». Эмерсон настаивает на необходимости отрицания всех внешних авторитетов и на обращении внутрь себя, к своей душе, которая лишь одна способна вести человека по истинному пути. В таком обращении, а не во внешнем христианстве человек может сделаться истинным последователем Христа. Речь Эмерсона яркая и образная, что не позволяет сохранить ее особенности в пересказе, поэтому позволим себе воспроизвести ее достаточно подробно:

И теперь, братья мои, вы спросите, что мы можем сделать в эти тяжелые дни? Решение проблемы уже изложено в обосновании нашей жалобы на Церковь. Мы противопоставили Церковь Душе. Итак, давайте искать искупления в душе. В одной душе, в вашей душе, заключены ресурсы для всего мира. Куда бы ни пришел человек, приходит революция. Старое – для рабов. Когда приходит человек, все книги становятся понятными, все вещи прозрачными, все религии – лишь формы. Он религиозен. Человек – чудотворец… Неизменность религии, предположение, что эпоха вдохновения прошла, что Библия закрыта, боязнь унизить характер Иисуса,