Непокорённые - Валерий Николаевич Ковалев

Когда, обсохнув, оделись, на тропинке возникли два мужика в обносках, следующие один за другим. Это были местные ханыги. Более молодого, заросшего щетиной, звали Дурмашина, второго, лысого и постарше, — Моль. Свернув с тропинки, ханыги, вихляясь, подошли ближе.

— Здорово, пацаны!

— Здорово, — откликнулся Юрка. Сашка с Генкой промолчали.

— Хороший улов, — мутно уставился на ведро Моль, а Дурмашина прохрипел:

— Теперь будет нашим.

— Это с какого перепугу? — сузил Юрка глаза.

— Делиться надо, — ухмыльнулся Моль.

Его приятель, наклонившись, протянул к ведру руку и тут же получил кулаком в ухо, завалившись на бок. В тот же миг Сашка с Генкой набросились на второго, Моль позорно сбежал.

Дурмашина, охая, поднялся: «Все, все, харэ» и тоже ретировался. Справедливость восторжествовала. Прихватив ведро и весело переговариваясь, друзья вернулись в Сокологоровку.

Там направились к частной пивной в сквере, где продали раков по гривне за штуку её хозяину. Деньги снова разделили, они нужны были их семьям. Поскольку все жили теперь небогато.

Если Юркин отец имел в городе работу, то Сашкин — нет и шабашил в России. У Генки отца вообще не было — погиб в шахте несколько лет назад. Зато кроме мамы — медсестры в больнице — имелись два младших братишки, и оба каждый день хотели есть.

На остановке у закрытого теперь клуба рабочей молодежи ребята сели в подошедший рейсовый «Богдан», и он, натужно гудя мотором на подъеме, довез их до автовокзала.

Там, распрощавшись, друзья отправились по домам. День близился к вечеру, жара спадала, пахло нагретым асфальтом.

Когда, звякнув калиткой, Юрка вошел во двор, семья ужинала за столом, рядом с летней кухней, в тени раскидистой антоновки, усыпанной плодами. Её посадил дед в день рождения внука, и теперь она вымахала под крышу.

На центральном месте сидел отец, рослый, мускулистый, с жесткими глазами и в застиранной тельняшке. В свое время он служил в морской пехоте. По торцам стола — мать с дочкой.

Отца звали Николай. Возрастом был лет за тридцать, работал на одной из копанок[124] за городом. Там вручную, кирками и обушками, добывали уголь. Самодельными лебедками выдавали на-гора, грузили на КамАЗы, и те увозили на продажу.

Зарабатывали шахтеры раз в десять меньше, чем при советской власти, хватало только на самое необходимое. Тем не менее никто не роптал. Копанок было мало, а желающих получить работу много. Скрипели зубами и молчали.

— Ну, чем сегодня занимался? — спросил отец, после того как вымыв руки сын уселся напротив, а мать наложила ему в тарелку макарон, сдобренных тушенкой, и подвинула ближе миску с зеленым луком, помидорами и огурцами.

Уплетая еду, Юрка рассказал, умолчав о драке с Дурмашиной и его приятелем. Отец одобрительно хмыкнул, отставив пустую тарелку, выпил чашку компота из шелковицы и, достав из кармана джинсов пачку дешевых сигарет, закурил.

— Значит так, — выдул вверх струйку дыма. — Завтра на выходные едем к деду с бабушкой. Поможем по хозяйству. Я им звонил по мобильнику, будут ждать.

— Ура! — захлопала в ладошки Оксанка, а Юрка солидно кивнул.

Такие поездки он любил — у стариков было интересно, внук их глубоко уважал. Деда звали Петр Иванович, он был известный в городе человек. При СССР работал бригадиром на шахте «Родина» и являлся кавалером трех орденов Шахтерской славы. А ещё раньше воевал в Афганистане, за что имел медаль «За отвагу».

Бабушка, Светлана Павловна, до выхода на пенсию трудилась сменным мастером на заводе имени Карла Маркса и пекла небывало вкусные пироги. Имелись ещё дед с бабушкой — родители матери. Жили в станице Егорлыкской Ростовской области. Иногда наезжали в гости.

После ужина мать ушла в кухню мыть посуду (дочурка увязалась помогать), а мужчины направились к гаражу. Отперев ворота, отец с сыном распахнули створки. Внутри стояла бежевая «девятка». Не новая, лет десяти, но ухоженная. Чувствовалась хозяйская рука.

Открыв дверцу, отец сел в кабину, запустив двигатель, выехал во двор. Там остановившись, заглушил и вышел наружу. Вместе с сыном они проверили уровень масла в картере и давление в шинах, подкачав одну. Долили из канистры в бак бензина.

Юрка неплохо знал автомобиль и умел водить его с девяти лет. Научил отец. Мог управлять и колесным трактором, имевшимся у деда. Тот где-то добыл сломанный и восстановил.

Закончив возиться с машиной, притащили из сарая два рогожных мешка, под завязку набитых отборным антрацитом, в подарок старикам. С углем в селе было туго, топили дровами и кизяком[125]. Аккуратно уложили мешки в багажник, закрыли и вымыли руки.

На город опускались первые сумерки, в палисаднике трещали сверчки, потянуло запахом ночной фиалки. Все ушли в дом. Там, в гостиной, мать гладила белье, Оксанка, сидя на паласе, играла с кошкой. Отец включил в зале телевизор. Показывали российскую программу «Время».

Украинских передач отец не терпел. Там распинался очередной, четвертый по счету президент, выходец из донецких бандитов. Попы молились за «ридну неньку Украину», а в Киеве, Львове и других крупных городах показывали митинги националистов. Они ратовали за вступление в Евросоюз и полный разрыв с Россией.

Донбасс этого не поддерживал, здесь нацистов звали бандеровцами и традиционно ненавидели. После окончания новостей Оксанку уложили спать, остальные, посмотрев очередную серию «Сватов», тоже улеглись. За окнами висел серп месяца, на пока ещё мирную землю, мигая, смотрели звезды.

Глава 2. На Северском Донце

Утром дружно встали на заре, позавтракали, заперли дом и выехали за ворота. С уличной грунтовки свернули на асфальтированную дорогу и направились в сторону Золотого и Горского. Это тоже были шахтерские города, находившиеся недалеко от Первомайска в северном направлении.

По сторонам волнилась уже выгоревшая степь, с окаймляющими дорогу посадками. Раньше, до горизонта, в ней колосились пшеница с рожью и золотел подсолнечник, теперь все поросло бурьяном. Некогда богатые совхозы развалились, фермерских хозяйств было мало, плодородные земли пустовали. Иногда навстречу попадались другие автомобили, но редко.

Юрка нажал клавишу магнитолы.

Ровный бег моей судьбы,

Ночь, печаль и плеск души,

Лунный свет и майский дождь

В небесах.

Долгий век моей звезды,

Сонный блеск земной росы,

Громкий смех и райский мед

В небесах… —

наполнил салон чистый мелодичный голос. Далее последовал двумя тонами выше припев (по коже пошли мурашки).

— Красивая песня, — переключил скорость отец.

— Группа «Альянс», — со знанием