Выжить и Заработать - Кирилл Геннадьевич Теслёнок

— У тебя оба глаза дергаются, — заметил я, садясь на стул. — Постоянно.

— Это нервное! Попробуй сам в банке посиди!

Котя зевнул, показав розовую пасть, и продолжил просмотр. Кажется, из всех телеканалов района голова в банке была самой рейтинговой передачей для котов.

Я отхлебнул кофе и посмотрел на Толика внимательно. Бледное лицо, синюшные губы, воротник от олимпийки «Abibas», намертво приросший к обрубку шеи. В рассоле рядом с ухом плавал кусочек укропа, и Толик периодически пытался поймать его языком. Безуспешно.

Пора было решать главный вопрос утра. Я поставил стаканчик и наклонился к банке.

— Слушай, мужик. Давай начистоту. Я тебя убил?

Толик перестал охотиться на укроп.

— Чего?

— Того. Голову тебе отрубило подъемником, который дернул я. По всем законам физики и уголовного кодекса ты покойник, а я как минимум статья сто пятая. Так что мне важно понять: если я найду твое тело, хирурги смогут тебя обратно пришить? Или мне уже сухари сушить и учить блатной словарь?

Секунды три голова смотрела на меня, потом в банке забулькало. Толик пытался сплюнуть сквозь зубы. Слюна, естественно, никуда не улетела, а просто стекла по стеклу изнутри.

— Ты че, студент, белены объелся⁈ — возмутился он так, что банка задребезжала о прилавок. — Какая тюрьма? Какой покойник? Ты на меня посмотри, я ж разговариваю! Покойники разговаривают, по-твоему?

— Обычно нет.

— Вот! Логика! — Толик торжествующе задвигал бровями, за неимением рук работая лицом. — Я щас в травмпункт на районе сгоняю, там Петровна работает, нормальная тетка. Подорожник приложат, изолентой синей замотают, и как новенький буду. Медицина сейчас знаешь какая? Советская наука, ёма! Космос! Ты только это… крышку приоткрой чутка. Душно тут, как в пазике в июле.

Я посмотрел на желтую капроновую крышку, в которой сам же ночью наковырял дырок. Потом снова на Толика.

— Толян. У тебя нет тела. Ты голова в банке из-под помидоров. Какой травмпункт, ты туда покатишься, что ли?

— Ну ты и зануда, — обиделся Толик. — Тело найдется. Оно у меня приметное, в наколках. На плече купол, на груди… а, не, купол я так и не набил, денег не было. Короче, найдется!

Спорить с ним было все равно что объяснять холодильнику теорию относительности. Я сдался и зашел с другой стороны.

— Ладно. Философский вопрос снимаем. Тогда бытовой: как ты вообще до такой жизни докатился? Ну, до вот этого всего. — Я неопределенно повел рукой, охватывая жестом банку, рассол и синюшный цвет лица.

Толик пригорюнился, насколько может пригорюниться голова в рассоле.

— Да история дурацкая, если честно. Года три назад пошли мы с пацанами на заброшенную ветку метро. Ну, знаешь, за гаражами лаз есть. Взяли водочки, посидели культурно… А водочка паленая оказалась! Траванулся я жестко, братуха. Упал, вырубился, в кому впал на пару дней.

— В кому. На заброшенной ветке метро. На пару дней, — повторил я медленно.

— Ну! Очнулся, сушняк дикий, кожа бледная, на солнце башка трещит. Врачи сказали, осложнение на печень пошло. С тех пор здоровье уже не то. Днем сплю, ночью подрабатываю. Зубы вон испортились от плохой экологии, острые стали, кальция не хватает…

Я слушал и чувствовал, как у меня внутри что-то тихо ломается. Вот сидит передо мной упырь. Классический, по всем канонам: бледный, клыкастый, солнца боится, ночной образ жизни ведет. Его, судя по всему, убила и переродила аномалия в заброшенном метро. А он… три года искренне уверен, что у него осложнение на печень?

— И врачи ничего странного не заметили? — осторожно спросил я.

— А я к врачам не ходил, — честно признался Толик. — Мне Витек с гаражей диагноз поставил. Он в медицинском полгода отучился, пока не выгнали. Шарит.

Понятно. Диагностика уровня «Витек шарит». Медицина промзоны, бессмысленная и беспощадная.

Хотя он ранее что-то бубнил про нарколога… Впрочем, чего я придираюсь? Там в голове вместо мозгов, судя по всему тоже рассол плещется.

— То есть ты считаешь себя человеком? — уточнил я. — Обычным человеком с проблемной печёнкой?

— А кем? Рептилоидом с Нибиру что ли? — оскорбился Толян. — Денчик, ну ты как маленький, ё-маё…

И тут в моей уставшей голове щелкнула одна мысль. Осторожная такая, коммерческая мысль. Толик ошивался в этом районе годами. Ночами. Среди всей местной чертовщины. И если он себя монстром не считает…

Проверим. Я как раз припомнил одного агрессивного посетителя, который подсказал, где искать заначку Влада с записками на чеках.

— Слушай, Толян, — начал я небрежно, будто спрашиваю про погоду. — А ты тут местных знаешь? Мне тут один персонаж попадался… Мужик такой, в сером балахоне ходит. И лица у него нет. Вообще. Гладкое место вместо лица. И голос такой, будто много человек разом говорят… Говорит пафосно, будто профессор с философского.

Я ожидал чего угодно. Испуга, непонимания, бульканья. Но Толик просиял так, будто я спросил про его лучшего кореша.

— А, так это ж Колян с теплотрассы! — радостно заорал он на весь магаз. — Знаю, конечно! Ему в десятом году петарда в харю прилетела на Новый год. Прикинь, «Корсар» какой-то самопальный, прям в лицо! С тех пор он и ходит странный, морду прячет. Нормальный мужик вообще-то, безобидный. Только мелочь стреляет постоянно, задолбал уже. Ты ему, кстати, не занимай! Он не отдает принципиально.

Я замер со стаканчиком у рта.

Значит так. Безликая тварь в балахоне, при виде которой у меня ночью шкала Рассудка просела на пятнадцать процентов, в картине мира Толика проходит как «Колян после петарды, мелочь стреляет».

А я его едва полным «залпом» Зари отогнал.

— А… — я сглотнул, припомни в ещё одну постоянную клиентку. — А высокая такая женщина? Волосы до пола, ходит спиной вперед?

— Людка-Циркачка! — не задумываясь выдал Толик. — Она в детстве гимнастикой занималась, у нее спина гнется, вот и выпендривается. Характер, правда, дрянь. Собак ест… то есть, тьфу, с собаками не ладит. Ты ей на глаза не попадайся после полуночи, она после полуночи не в духе всегда. Женщины, чего с них взять.

— А который под трамвайными путями воет по четвергам?

— Семеныч! — Толик аж расплылся. — Душевный мужик! У него жена ушла в девяносто восьмом, вот он по четвергам и грустит.