Я рождён от дьявола - Жан-Кристоф Гранже

толпе мы потеряли друг друга из виду. Это не просто образное выражение: вот где мы находимся в нашей жизни. Моя «скоро бывшая жена» уже переехала в другую квартиру. Мы позаботились о детях. Мы говорим о том, чтобы сделать перерыв, но наша история угасает в тени успеха. Все это пахнет концом, как говорил Роже Терон, блестящий редактор «Paris Match», когда ему отдавали дань уважения.

Я? Я до сих пор вижу себя на том показе, вернее, после него, вечером следующего дня. Моя мама там, с мужем, переполненная счастьем и гордостью. Меня окружают самые красивые актрисы того времени — особенно Валерия Бруни-Тедески с ее леденящим душу голосом. Я совершенно потерян. Мои усилия, безусловно, окупились, но я все еще тот хрупкий ребенок, которому нужно присутствие женщины, чтобы выжить. И у меня ничего не осталось… Мое одиночество ослепительно — оно белое, как кость.

Через несколько дней состоялся еще один показ фильма, на этот раз на Canal+. Присутствовали лишь избранные. Это было словно среди звезд. Я выпил слишком много, на мне была слишком большая белая рубашка, рукава расстегнуты, я парил, как призрак. Не потерянный, нет, совершенно дезориентированный. Меня окутал какой-то туман тревоги. Боже мой, что со мной будет?

Мне не нужна жалость. Я встаю на ноги. Я встретила нового партнера. Я воспитываю детей понемногу, вкладывая в это всю душу. Каждое утро я готовлю дыню. Каждый вечер даю уроки игры на фортепиано. Но гниль уже началась (никакого отношения к дыне). Моя депрессия нарастает.

В 80-х моя мать ушла из нашей квартиры. Я сломался. Теперь ушла и Виржини. Я еще немного подержусь (эти попытки мозга остаться на плаву называются «компенсацией»), но декомпенсация, если быть точным, уже не за горами.

Сейчас я пишу «Империю волков». Успех. Потом «Черную линию». Успех. Я до сих пор вижу себя пишущей этот роман, наверное, мой любимый, в одиночестве, в большом доме, который я сняла на юге. Жара. Я потею от слов. Синтаксис просто вытекает наружу. Август 2003 года. Мари Трентиньян только что убита Бертраном Кантатом. Я в ужасе. У каждого есть свое чувствительное место. Мое — домашнее насилие. Личная хрупкость, интимная чувствительность, которая гложет меня глубоко внутри, между темными складками моего существа. Я не могу вынести такой жестокости. Я даже не могу об этом думать. Так вот эта история в Вильнюсе…

Что ж, я один в этом большом доме – скоро приедут мои дети. Я хожу кругами, заполняю страницы текстом, ем помидоры. Мне ужасно скучно. Это сплошной клише: автор бестселлеров в своем провансальском фермерском доме, наедине со своим гением. На мне нет джеллабы, но именно такое ощущение.

В своей автобиографии Марио Пузо рассказывает, что после получения первых гонораров за свой бестселлер «Крёстный отец» он решил отвезти всю свою семью в Европу, чтобы навестить великих герцогов. По возвращении он написал в своих мемуарах: «Всё было хорошо, ничего особенного».

Вот именно. Успех и деньги — это хорошо, но не более того. А тем, кто говорит, что я избалованный ребенок, я отвечаю: плевать на них. Я был беден, я знаю, каково это. Теперь я богат, я тоже знаю, каково это. Поверьте, если у вас есть хоть какие-то стандарты, стремления или идеалы — скажем, поэтические — то денег будет недостаточно. Дело в чем-то другом. В чем именно? Я не знаю, но нужно постоянно чего-то требовать, нужно постоянно стремиться к большему.

В романе «Дивный новый мир» Олдос Хаксли заставляет одного из своих персонажей, Джона Дика, сказать:

«Но мне не нужен комфорт. Мне нужен Бог, мне нужна поэзия, мне нужна настоящая опасность, мне нужно добро, мне нужна свобода. Мне нужен грех».

Боже… Это тема для другой книги. Я католик уже давно. Всю свою жизнь, если быть точным, с тех самых благословенных дней моего детства, дней катехизиса и причастия. Но я никогда об этом не говорю, потому что, если ты веришь, тебе не нужно ничего объяснять. А если ты не веришь, ничто не изменит твоего мнения.

Успех — кажется, я всё описал. Несмотря на развод, несмотря на несколько тревожных сигналов о моём психическом состоянии, моя жизнь кажется стабильной, даже наполненной смыслом. Погода прекрасная, Командир. И всё же я, как Токио, всё ещё жду своего большого землетрясения.

Мой заказ скоро прибудет.

54

Автобиография Дарио Ардженто, мастера итальянского джалло (невероятно напряженных фильмов ужасов 1970-х годов), озаглавленная «Paura» («Страх»), начинается со странной сцены. Дарио рассказывает, как, живя в отеле «Флора» на Виа Венето в Риме, он забаррикадировался в своей комнате, подставив стол, стулья и тяжелый шкаф к французским дверям. Это был единственный способ, который он придумал, чтобы не выпрыгнуть наружу.

Этот эпизод меня успокоил. Я почувствовала своего рода внутреннюю улыбку, как при встрече с человеком, страдающим от того же заболевания, что и ты. Без сомнения, моим первым симптомом депрессии было влечение к высоте. Не суицидальные мысли, нет, скорее тревога, что если мое тело вынесет меня на балкон, мой разум не сможет удержать меня от того, чтобы броситься за борт. И непреодолимое головокружение, и полная потеря контроля. Это состояние известно: оно называется «импульсивная фобия». Я тоже могла задвинуть всю мебель перед окнами — тем более что в то время я жила на четвертом этаже.

Май 2001 года. Каннский кинофестиваль. Мы представляем не фильм, а кинопроект «Видок», сценарий к которому я написал и который, к сожалению, станет художественной катастрофой. Но это уже другая история. В смокинге я выгляжу как Джеймс Бонд. Галстук-бабочка туго затянута на шее. Я со своей тогдашней партнёршей, потрясающей блондинкой, одетой с головы до ног в платье от Аззедина Алайи.

Всё хорошо. Внешне. Потому что в глубине души у меня есть склонность испытывать коварные ощущения, которые портят момент. Поэтому, рядом со своим эфемерным творением, в отеле «Грей д'Альбион», я вынужден незаметно цепляться за кровать, стулья, стол, чтобы не выбежать на террасу и не броситься через перила. По крайней мере, это меня угнетает.

Второй симптом: страх быть гомосексуалом. Не воспринимайте это как гомофобию. Просто мой мозг выбрал эту черту, чтобы проверить новый тип тревоги. Если бы мое тело захотело пересечь этот Рубикон, мой мозг не смог бы его остановить. Это не было бы катастрофой, совсем наоборот, но в моем нынешнем состоянии я воспринимаю этот сдвиг как еще одно роковое падение. Отсюда и ужас, головокружение.

Однажды я пошла