Я рождён от дьявола - Жан-Кристоф Гранже

И на этот раз я выберу не какого-нибудь безделушкиного жонглера, а настоящего психиатра, имеющего право выписывать мне лекарства. У меня инфекция под черепом. Мне нужен пенициллин. Возможно, даже удаление зуба…

Это срочно. Я должна быть готова к уходу моей бабушки, к истинной скорби, которая меня ожидает, к скорби надгробий и слез. Я должна, чего бы это ни стоило, вернуть себе ясность ума, вернуться в мир живых, то есть в мир мертвых.

55

Река Амазонка.

Серая, тяжелая, грязная поверхность, раздутая, как спина огромной рептилии с серебристой чешуей. В стеклянном свете бури медленно, но мощно проносится вся мощь тропиков. С террасы моего отеля я надеюсь на гром и наслаждаюсь, так сильно, первыми признаками исцеления. Что я делаю в Манаусе, столице штата Амазонас? Хороший вопрос. Ноябрь 2005 года. Я согласился быть членом жюри кинофестиваля в Бразилии. Последние два месяца я проходил химиотерапию, последствия которой я начинаю ощущать. Я чувствовал, что готов к путешествию.

Мой психиатр прописала мне антидепрессант и антипсихотик (лучше не обращать внимания на инструкцию к нему, если, конечно, вы не хотите считать себя совершенно сумасшедшим). Она также предложила начать психоанализ, в чистейшей фрейдистской традиции, с кушетки, автоматической речи и серии оговорок… Я согласен. Конечно, у меня нет выбора, но прежде всего, я ей доверяю.

Эта поездка в Манаус кажется мне чудесной. Ни малейшего признака тревоги или суицидальных мыслей. Признаюсь, я не самый лучший судья. Под действием таблеток я крепко сплю на протяжении всех сеансов. Я погружаюсь в кресло под позолоченными панелями манаусского кинотеатра, дрожа от холода — кондиционер работает на полную мощность — и тут же засыпаю.

В то время я постоянно чувствовала сонливость. Я непрерывно ощущала благополучие человека, потягивающегося в постели, разворачивающегося, поднимающего конечности. Точнее, каждый раз, просыпаясь, я испытывала то ощущение, которое уже описывала, тот момент, когда мозг, находящийся в подвешенном состоянии, еще не страдает. Но теперь он больше не тонет! Он остается невесомым, беззаботным, легким. Боже, как это приятно! Я никогда не смогу выразить свою благодарность этому лекарству.

Я ничего не решила. Химия маскирует симптомы, но боль остается, притупленная лекарствами. Мне придется копать все глубже и глубже… Выкопать травмы, дать голос всей этой трясине, которая в конечном итоге поглотила меня. На дне этой темной бездны меня ждет мой отец…

В начале своего анализа я боялся потерять всё вдохновение. С детства я постоянно сублимировал свои тревоги. Уберите их, и мне нечего будет сказать. Я ошибался. Мы слишком часто склонны думать, что художник должен быть сумасшедшим, что это говорит его гений. Ван Гог и его отрезанное ухо. Арто и психиатрическая лечебница Родез. Ницше и умирающая лошадь. Вовсе нет. Вдохновение предшествует болезни, и оно не нужно художнику для самовыражения. Наоборот.

Жерар Гаруст в своей автобиографии L'Intranquille:

«Бред не запускает процесс рисования, и обратное тоже неверно. Для творчества необходима сила. Идеальный художник — не Ван Гог; если бы он не покончил с собой, он создал бы еще более выдающиеся картины. Идеал — Веласкес, Пикассо, который одновременно создал творческое наследие и прожил жизнь. Почему художник не должен иметь право на баланс?»

Итак, давайте проясним ситуацию; так мы всё увидим яснее. В моём случае это великое очищение продлится восемь лет. Я говорю, помню, даже до такой степени, что это граничит с пыткой. Я свожу счёты со своим прошлым, с отцом, с самим собой. Эти битвы, которых я так боялся, в конечном итоге выявили неожиданную добродетель: они не выжали из меня все соки, не опустошили меня, как я опасался. Напротив, они сделали меня сильнее, более… обновлённым.

Наилучшая иллюстрация этого процесса — хирургическое удаление: опухоль обнаружена, удалена, и рана зашита. Заживление может быть долгим и болезненным, но после этого происходит регенерация. Ваши клетки усердно работают, весь организм мобилизован для обеспечения полного и длительного восстановления. Это не травма, это обновление.

56

Из тысячи страданий, перенесённых и исцелённых на кушетке, одно особенно терзало мою совесть. Я никогда не знала своего отца. Я отрицала его, забывала о нём, стёрла его из памяти. Хорошо. Но было одно, что я не могла игнорировать: отвержение, которое я испытала со стороны семьи Гранже. Меня не отвергли, нет, но, скажем так, отреклись от меня представители клана Сен-Манде.

Например, я всегда была единственной в своей семье, кто носил фамилию Гранже. Где же остальные? Где мои родственники? Моя фамилия была как алая буква: знак отвержения, проклятия. Сегодня, когда люди узнают в одном из моих детей черты моего характера, они восклицают со смехом: «Ты точно Гранже!» Группа существует, корни видны. У нас общая ДНК, история, кровь. Я же, напротив, выросла в пустыне.

Так уж получилось, что, пока я пишу этот рассказ, я готовлюсь к экзамену на французский аттестат зрелости вместе со своей дочерью Изе. Я уже сдавала его с Луи около пятнадцати лет назад, а затем с Матильдой пять лет спустя. Каждый раз, совершенно случайно, во время наших занятий по подготовке к экзамену, я натыкаюсь на Вольтера. Среди событий, оставивших след в его жизни, были его конфликт с шевалье де Роаном и изгнание в Англию.

Известна история: когда рыцарь высмеял его короткое, скромное имя, Вольтер, как говорят, ответил: «Я начинаю своё, ты заканчиваешь своё». Эта фраза находит отклик во мне.

Я тоже испытываю эту особую, отчаянную гордость тех, кто родился без имени. Горькую славу. И я легко могу представить себе Вольтера, изгнанного в Англию, отвергнутого французским королевским двором, высмеиваемого аристократами, зализывающего свою уязвленную гордость в углу.

В подростковом возрасте из-за особенностей школьного образования я часто общался с детьми из старинных и богатых семей. Сколько раз я слышал: «Мои предки жили еще во времена крестовых походов» или «Мое имя происходит из такой-то знатной семьи»?

Конечно, в ответ я всегда презирал этих аристократических марионеток, которые могли говорить только о своем прошлом. Я быстро понял, что у этих наследников нет ни моей энергии, ни моего таланта. Было ясно, что я собираюсь все разрушить, а они останутся позади, с гербами и фамильными портретами.

В телевизионном интервью Гастон Ленотр рассказал, что в раннем детстве один из его учителей предсказал: «Из этого ребенка ничего не выйдет». Шестьдесят лет спустя знаменитый шеф-повар все еще был возмущен этим заявлением. Я понимаю почему.

Но мне не нравится рассматривать свою волю