Я рождён от дьявола - Жан-Кристоф Гранже

в Синематеку посмотреть черно-белый фильм Андре Кайатта, который я обожаю: «Меч и весы». Фильм начинается со сцены, где Энтони Перкинс, известный гомосексуал, обаятельный и стройный, появляется без рубашки. Это невыносимо. Мне приходится покинуть кинотеатр, практически на четвереньках. Мысль о том, что этот хрупкий торс с костлявыми, квадратными плечами может пробудить во мне хоть малейшее желание, невыносима…

Вот и всё. Я иду к врачу. На дворе 2002 год. Я снова иду к своему психиатру, тому самому, который лечил меня, когда я уже не могла пользоваться туннелями, двадцать лет назад. Она снова успокаивает меня и советует отказаться от любых лекарств. Вероятно, она права, но я уверена, что она чувствует мою скрытую проблему. Я просто жду неизбежного. Я — бомба замедленного действия.

И действительно, три года спустя я был сломлен.

Я начинаю с того, что плачу. Очень много. Сначала это меня успокаивает, но очень быстро этого становится недостаточно. Мое сознание превращается в острую, непрекращающуюся боль. Если я бодрствую, я страдаю. Это как подкладка пальто. Поэтому я ищу утешения в сне. В этот момент у меня есть только одно преимущество: я всегда могла заснуть по команде. Мне достаточно просто закрыть глаза, и прощай…

Думаю, каждый человек, страдающий депрессией, испытывал это ощущение: просыпаешься, и на несколько секунд не чувствуешь боли. Как будто мозг ещё не зафиксировал твоё состояние. А потом внезапно всё возвращается. Боль обрушивается, как тяжёлая цинковая крыша. Ты весь день напролёт. Депрессия — это как непрерывный допрос. Прикованный к дыбе, ты терпишь это. Пытки водой. Пытки удавкой. Занозы под ногтями. Расчленение…

Конечно, вы обращаетесь за помощью. Но депрессия неотделима от своего близкого родственника — отрицания. Обращение к психиатру исключено; это означало бы признание серьезности вашего состояния. Нет. Поэтому вы обращаетесь к психологу, который на ступень ниже. Это создает у вас впечатление, что вы менее больны. Болезнь создает врач, а не наоборот.

Итак, психолог. Милый, но неэффективный. У него есть одна странность, вернее, метод: чтобы помочь мне визуализировать мои отношения с другими людьми, он выбирает предметы со своего стола и назначает им роли. Ракушка — это я. Пресс-папье — моя первая жена. Нож для бумаги — моя любовница. Блокнот — моя мать. И так далее. Однажды мне надоело играть с ракушкой. Я убежала на своих маленьких ножках, как рак-отшельник на пляже.

Приближаются каникулы. Друг одолжил мне роскошный дом в регионе Дром. И вдруг все мои симптомы исчезают. Возможно, благодаря свежему воздуху. В любом случае, в течение двух месяцев мне удается снова писать — потому что да, мои мучения мешают мне работать. Я снова берусь за свой роман: «Клятва Лимбо».

В тот момент я думал, что вылечился. Вовсе нет. Как только я вернулся в Париж, боль вернулась, еще прекраснее и сильнее, чем когда-либо. Если надавить, от меня будет исходить страдание, как от оливки, из которой течет густое масло.

Один из самых поразительных аспектов депрессии — это то, насколько полностью она отрывает вас от внешнего мира. Отношения с другими людьми, обычные эмоции, повседневные темы перестают вас волновать. Ценные бумаги исключаются из списка. Эти ценные бумаги больше не торгуются на вашем рынке.

Так вот, эта болезнь отняла у меня смерть моей бабушки. Я никогда этого не прощу. Андре, я давно о ней не говорила. Все эти годы она всегда была рядом. Она не пропустила ни минуты моей карьеры. Что касается меня, я никогда не пропускала воскресенья, за исключением тех случаев, когда уезжала по работе, чтобы навестить ее со своей выпечкой. Мы делились эклерами, пирожными, пирожными «Париж-Брест» и обсуждали все мировые проблемы.

Но ничто не вечно, разве что синева моря. Сначала уходит мой дедушка. Его тело, пепельного цвета, лежит на больничной койке. В комнате желтоватый оттенок. Во рту тоже чувствуется привкус причастия. Его рот слегка приоткрыт. В этом отверстии, в этой серой полости, я вижу, не знаю, какое-то облегчение. Для него. Для меня.

Вот и конец тому шизофреническому чувству, которое мучило меня всю жизнь — или, скорее, всю его жизнь. С одной стороны, любовь, которую я испытывала к дедушке, все эти походы в кино, посещения Ботанического сада, прогулки по Большим бульварам… Эта безграничная любовь, которую он мне дарил, это богатство, которое он мне передал. С другой стороны, тот же самый человек, только в более агрессивном варианте, сквернословящий муж, который осыпал мою бабушку оскорблениями.

После его смерти Андре оказалась одна на авеню Куртелин. Но ненадолго. Ей было почти девяносто, а может, и больше. Ее пришлось поместить в дом престарелых. Сейчас это называют пансионатом. Это место не имело ничего общего со спокойной пенсией или умиротворяющим закатом. Нигде не осталось жизни. Я видела существ, прикованных к креслам, зомби, цепляющихся за ходунки, скелетов, лежащих на кроватях.

Каждое воскресенье я отправляюсь в южные пригороды, чья крайняя уродливость лишь усиливает боль от этого паломничества. Пыль, строительные площадки, мрачные здания… Рядом со школой, в постоянно закрытом газетном киоске, висят порнографические плакаты. По соседству, в табачном киоске, ждут никотиновых наркоманов. В воздухе витает опустошение, безграничная заброшенность, с привкусом ржавчины.

Пройдя мимо галереи мертвецов, попадаешь в комнату моей бабушки, сверкающую, как кукольный домик. Лакированная мебель, цветочные обои, искусственные букеты… Смерть там, улыбающаяся, саркастичная, в этом абсолютном отсутствии жизни, вкуса и прошлого. Странное чувство: моя бабушка изношена до костей, а вокруг нее все новое, гладкое, пластиковое. Вакуумная упаковка, которую скоро накроют ее тело.

Потребовалось бы гораздо более сильное потрясение, чтобы хотя бы начать пробуждать во мне собственное. Я прихожу, да, но ничего не вижу, ничего не слышу. Я безразлична, и даже это, сам факт безразличия, меня не интересует. Только по мере того, как мои визиты продолжаются, я понимаю, что моя бабушка сходит с ума. А я? Стоя лицом к ней, я остаюсь сидеть, сгорбившись, локти на коленях, замкнувшись в себе. Никакое несчастье не может коснуться меня, как река, впадающая в море. Потоки боли смешиваются и сливаются — свежая вода дома престарелых мгновенно впитывается солью, которая пропитывает мои собственные воды, огромные и пронизывающие…

Всё, что я помню, когда тело моей бабушки погружают в постель, а её мысли уносятся прочь, — это отвратительные женщины с оранжевыми бёдрами и блестящими ртами из киоска внизу. Моё напоминание о смерти.

Однажды вечером, выходя из лечебного учреждения, я, дрожа, потея и одновременно замерзший, как лимонный сорбет, открывал дверь машины и сказал себе, что мне