Я рождён от дьявола - Жан-Кристоф Гранже

к победе с этой точки зрения. Успех — это не месть, даже если мой любимый персонаж, без сомнения, Хитклифф, герой «Грозового перевала» Эмили Бронте. Я обожаю этого темноволосого, угрюмого, измученного человека, отвергнутого всеми, который возвращается, разбогатев, чтобы отомстить за причиненные ему в прошлом обиды.

Как ни странно, я не испытываю никакой симпатии, например, к Эдмону Дантесу, другому экстравагантному мстителю. Почему? Потому что Хитклифф — простолюдин, низший. Он мстит за несправедливость крови, за социальное унижение. Дантес же — жертва заговора и заставляет своих подстрекателей заплатить. Они совершенно разные.

А что же во всей этой истории с Гранже? В клане Сен-Манде никому не удалось добиться успеха. Их история — это лишь череда неудач и отказов, и всё это в значительной степени подпитывается алкоголем. Банка вишни в бренди — вот как я их вижу.

Затем, внезапно, успех пришел благодаря забытому ребенку. В одно мгновение имя Гранже засияло там, где его меньше всего ожидали, среди Марешо, Рока, этой бедной и несчастной семьи… Как вы думаете, что произошло? Мой дед хотел со мной встретиться. Я отказал. Несколько лет спустя, когда ему было за восемьдесят, он повторил свою просьбу. Еще один отказ. На смертном одре – последняя попытка. Последний отказ. Жестоко с моей стороны? Нет, логично. В моих глазах не было причин встречаться со стариком, с которым меня ничего не связывало.

Не знаю, что нашло в старике Марселе, но на смертном одре он решил оформить полис страхования жизни на мое имя. О, не целое состояние: 20 000 евро… Главное – внимание. Но зачем он дал мне эти деньги, если не для своих детей или их потомков? Награда за заслуги, без сомнения. Он, так надеявшийся, что его сыновья, возможно, преуспеют на закате его жизни, нашел утешение в этом: дальний внук, наконец, возвысил фамилию Гранже.

Сначала я отказался, но потом передумал. Я обналичил 20 000 евро и перевел их напрямую на счет моей матери. Это была напоминание о ярко-зеленом 2CV, за который он не хотел платить. Мишель использовала эти деньги, чтобы расширить свои владения вокруг небольшого фермерского дома недалеко от Ножан-ле-Ротру, в регионе Перш.

Сегодня, когда я навещаю её за городом (это бывает редко, у меня аллергия на зелень), она любит показывать мне четыре дерева, которые посадила в своём саду, когда родился каждый из моих детей: каштан для Луи, ещё один для Матильды, розарий для Изе, а затем ещё один каштан для Каито.

Эти деревья растут, они пылают, это правда. Как мои дети. Любуясь их сияющими кронами, я думаю о земле, которая породила этот пыл. Земле, которая, в некотором смысле, была оплачена дедом Сен-Манде. Где бы ты ни был, Марсель, я благодарю тебя за эту землю, которая наконец-то питает наши корни.

57

Вот оно. Серое, тусклое, изношенное. Или, скорее, разрушенное. Дыхание неба, непрерывный дождь, долгие ночные морозы оставили свой след на его мраморной поверхности. Нет надгробия, простой крест в низком рельефе, нет надписи: могила номер 3169, участок 8, кладбище Сен-Манде Юг, всё просто.

Могила моего отца.

Он не один. Мишелин, его мать, и Эдуард и Жерар, его два брата, тоже там. Все в одной могиле. Марсель, верный выбранному им давно пути, находится в другом месте. На надгробном камне, золотыми буквами, можно прочитать имя каждого из похороненных. Словно квартира на улице Файдерб была запечатана здесь навечно.

Не знаю, откуда взялась эта идея: когда я заканчивал эту книгу, мне показалось уместным посетить кладбище в Сен-Манде-Сюд. Хороший способ завершить эту историю. Тогда я и не подозревал, насколько я был прав: мой отец похоронен, в нескольких могилах, на том самом месте, где шестьдесят лет назад он пытался замуровать свою жену заживо. Моя книга заканчивается там, где началась. Круг замкнулся.

Кто ухаживает за этой могилой? Кто приходит почтить память усопшего? Боюсь, таких немного. В очередной раз родословное древо семьи Гранже оказалось не очень плодотворным.

За глухой стеной кладбища и платанами, выстроившимися в ряд, словно тюльпаны, можно увидеть здания на окраине Парижа. Вдали слышен неразборчивый гул кольцевой дороги. Отсюда не видно ни Музея колоний — простите, Музея иммиграции — ни колышущихся крон деревьев Венсенского леса, но ощущается эта открытость, эта свобода, царившая вокруг этого небольшого кладбища, словно расположенного на краю Сен-Манде.

Чтобы добраться сюда, мне пришлось пересечь 12-й округ и, таким образом, совершить путешествие во времени. Я прошел мимо своей старой школы и ее мощеного двора, пересек площадь с зелеными перилами, где я проводил свои свободные послеобеденные часы, и прогулялся вдоль алых бетонных блоков, которые были убежищем моих детских лет. Мне даже удалось поприветствовать величественные ворота Тронской ярмарки, которая только что открыла свои двери на сезон.

Что я чувствую? Словно океан, пересеченный течениями с контрастными температурами. Среди ледяных глубин прошлого — прошлого семьи Гранже — течет теплое Гольфстрим моего нынешнего существования. Это место захоронения подобно смесителю, вливающему в меня это ужасное и мучительное прошлое, которое сталкивается с теплотой моей собственной судьбы: моих детей, моих романов, моего равновесия.

Жара здесь самая сильная. Холод Сен-Манде не может её рассеять. Я испытываю от неё сильное удовлетворение. Так я узнал — или, вернее, смог, благодаря моей матери и бабушке, — что нужно выбрать другой путь, чтобы избежать проклятия моего имени.

Сейчас, стоя перед этим надгробием, я испытываю скорее ощущение, будто наблюдаю за закрытым делом, заархивированной главой, запечатанной между цементными стенами. В этом месте захоронения есть что-то аккуратное, замкнутое и прямолинейное. Чистое и безупречное завершение.

Я никогда не писала романы с целью сведения счетов или выражения собственных неврозов. Я никогда не говорила себе, например: мой отец был злым, поэтому злодеем в моей книге будет мой отец. Это сложнее, это более многогранно. Я повторяю это снова и снова: мы всегда пишем там, где нам больно. Но я не думаю, что мы хотим выражать свою боль напрямую. Это скорее косвенный дискурс: наши страдания влияют на наше видение, на наш текст; они просачиваются между строк и словами, распространяются, как невидимые чернила. Дайте мне лимонный сок, и я напишу вам книгу. Поднесите пламя свечи поближе, и вы поймете, что я имела в виду, вопреки себе.

В своих триллерах я не пытаюсь рассказывать свою историю окольными путями. Вместо этого я думаю: а вдруг убийца — отец героя, это интересно. Эта мысль приходит мне в голову, потому что она