Другая жизнь Ромы Гончарова 2 - Поток Нейтрино

Ответить на это было нечего, да и врать не хотелось. Впрочем, и больших переживаний по поводу своего фальшивого умения играть в большой теннис я тоже не испытывал. Снова на корт меня никто не затянет, а раз в год и палка стреляет. Нормальное объяснение моей вчерашней победе над Борей. А нашу с Ниной игру вообще никто не видел.

Так что я промолчал, а Ланская кивнула и сменила тему:

— Но все равно спасибо за вчера. Не за Борю, — уточнила она, заметив мое лицо. — За игру. Ты перестал бить навылет и держал розыгрыш, чтобы мне было с кем играть. Думал, не замечу?

— Надеялся. Я из-за тебя рыбалку пропустил, между прочим. Должен же был вечер отработать.

— Врун ты, Роман, — беззлобно сказала Нина.

— Бывает, — согласился я.

— Сегодня химия, — глянула она на меня искоса. — Ты как с ней — готов?

— Еще вчера боялся ее больше всех остальных, — сказал я чистую правду. — А сегодня проснулся — и перестал. Выспался, наверное.

— Вот и не бойся, — решила Нина. — Удача любит смелых. Удачи, Роман.

У корпуса нас заметила Кира, кивнула Нине, потом обратилась ко мне:

— Осокин всех собрал, ждем одного тебя. Ты идешь или у тебя дела?

— Иду, — сказал я. — Какие у меня еще могут быть дела в день химии?

— Да вот и я вижу, ребята, что между вами какая-то химия, — хмыкнула Нина, после чего коротко попрощалась и свернула к своим.

Кира развернулась и пошла первой, чуть быстрее, чем требовалось. Я окликать или объяснять что-то не стал — что можно объяснить, когда и сам ничего не понимаешь.

А в холле Осокин вовсю гонял наших по самым больным местам. Гонял коротко и без лекций — вопрос-ответ.

— Буферные растворы, — сказал он. — Почему при разбавлении водородный показатель почти не плывет? Роман?

— Смотря по тому, насколько разбавляем, — ответил я раньше, чем успел подумать. — Пока концентрации кислоты и соли много больше константы диссоциации, их отношение при разбавлении не меняется и показатель стоит на месте. При совсем сильном разбавлении приближение ломается: начинает влиять автопротолиз воды, так что…

Я осекся. Гриша смотрел на меня, приоткрыв рот. Аня перестала листать тетрадь. Осокин на секунду задержал карандаш над своим листком, потом кивнул:

— Продолжай, Роман.

— Проще говоря, — сказал я, сбавляя темп, — вода разбавляет кислоту и ее соль одинаково, поэтому их отношение не меняется. А показатель у буфера сидит именно на этом отношении. На экзамене хватит вот этого, без оговорки про предельное разбавление.

— Вчера бы так, — сказала Кира, не поднимая головы от конспекта.

Я промолчал и в этот раз.

— Ладно, едем дальше… — Осокин, еще раз недоуменно на меня глянув, постучал карандашом по листку и погнал по мелочи: гидролиз, ряды напряжений, качественные реакции.

Наши отвечали вразнобой, но держались, и с каждой минутой Осокин кивал все спокойнее.

— Вадим, а можно я сегодня просто сяду рядом с Гончаровым? — подал голос Кац, и ребята заржали.

— Я бы и сам не отказался, Яша, но тут уж как повезет, — улыбнулся Осокин и подытожил, убирая листок: — Все, готовы. Больше никого не трогаю, а то перегреетесь. Пошли.

У дверей зала Гриша поймал меня за рукав:

— Ни пуха, Ром.

— К черту, Гриш. И тебе. Железо помнишь?

— Двухвалентное — светло-зеленое, трехвалентное — ржавое, — отчеканил Гриша, как детсадовец стишок Деду Морозу. — Всю ночь снилось это чертово железо…

В зале инструктор с повязкой дождался, когда за нами запрут двери, и объявил порядок:

— Работа по химии. Продолжительность — три часа. На ваших столах серый лист — дополнительная задача Большого жюри: до десяти баллов в итоговый рейтинг, на подтверждение не влияет, решать не обязательно. Порядок прежний: сначала подтверждающая часть, конкурсные задания до отдельной команды не открывать. Вопросы? Нет вопросов. У вас одна минута, чтобы привести мысли в порядок.

Серый лист лежал справа от бланков — плотный, чуть темнее остальных. Я тронул его уголок и отложил, потому что до него еще надо было дожить.

Минуту тишины я потратил не на мысли, а на то, чтобы унять руки. Инструктор прошел вдоль рядов, поправил кому-то съехавшую стопку бланков, вернулся к дверям и кивнул: начали.

Потянув руку к конверту, я поймал себя на том, что боюсь. Причем опасался я не провала, а как раз наоборот. Не по себе мне становилось от мысли о том, что приготовила чертова система.

Узнал на первом же задании подтверждающей части. Равновесие: куда оно сместится, если поднять температуру и сбросить давление. Вчера я бы вспоминал правило, как телефонный номер давно забытого знакомого, то есть со скрипом и гадая, не ошибся ли в последней цифре. Сегодня за вопросом я видел всю картину сразу — тепловой эффект, число молей газа — и не угадывал ответ, а знал. Как будто всю жизнь читал по слогам, и вдруг буквы сами сложились в слова. Так хороший врач видит все болячки пациента по результатам анализа крови. Или даже по внешнему виду и походке.

В общем, подтверждающую часть я прошел, даже не задумываясь. Закончил и не заметил.

Отдельную команду на конкурсные пакеты дали только часа через полтора, и тогда по залу прокатился треск вскрываемых конвертов, а тишина сделалась другой, рабочей.

В конкурсной встретилась цепочка превращений на полстраницы — та самая, с железом, что снилась Грише всю ночь, — и в моей голове она сама разложилась по переходам: где меняется степень окисления, почему на третьем нужна именно кислая среда и откуда берется светло-зеленый раствор. В расчетной я дважды проверил размерность и заряды, но не потому, что сомневался, а потому, что привычку всей взрослой жизни не отменишь даже уверенностью в купленных знаниях.

Через двадцать минут после вскрытия конкурсных пакетов вся работа была решена. Я пока не торопился ее сдавать — прошелся по коэффициентам, по знакам, по округлению, перенес ответы начисто и проверил перенос. Если нигде не закралась описка, это было сто из ста.

Но никакой радости я по этому поводу не испытывал. Вчерашнюю матрицу я сам дожимал час, вылез из нее мокрый и потом полдня ходил гордый, как школьник. А здесь просто прошел по прямому коридору, в котором для меня заранее включили свет, и даже вспотеть не успел. Да, все строчки в работе написала моя рука. Вот только рука в данном случае — единственное, что было моим. Ведь обесценились даже мои собственные знания, полученные этим летом