Граф Суворов. Книга 17 - Иван Шаман

— Нет, не плевать. Сейчас он пользуется любовью народа и должен её сохранить. Потому что наши действия могут привести к войне. Даже я это понимаю, — сказала Ангелина. — А раз так, нам понадобится ополчение. Понадобятся добровольцы из всех орденов и тех, кто просто сражался на Рубеже. Нельзя их от себя отталкивать. Не сейчас.

— Никакой войны не будет, если не трогать правящие семьи Европы. За пшеков никто не встанет, разве что ноту протеста напишут, — фыркнула Мария.

— А ты собираешься спустить им это с рук? — удивлённо посмотрел я на жену, и та несколько мгновений тупо смотрела в ответ, а затем её глаза резко расширились.

— Ты хочешь сказать…

— Я уже всё сказал. Все, кто в ответе за это нападение, ответят. ВСЕ, без исключения, — подтвердил я, и лицо первой супруги вначале вытянулось от удивления, а затем на нём появилась улыбка кровожадной акулы. — Правил больше нет.

— В таком случае я сделаю всё, что ты захочешь, дорогой, — чуть ли не мурлыча, ответила она. — Созывать послов?

— Нет. Сперва разберёмся с теми идиотами, кто решил отсиживаться на нашей территории, — сказал я поднимаясь. — И тут твои сестры могут нам пригодиться.

Таллин, 08:00, сорок первый день с нападения на Петроград.

— Пане Якош, вы дома⁈ — прозвучал громкий девичий голос, и заспанный мужчина сразу втянул живот.

— Что такая милая панночка желает? — улыбнулся он, обдав незнакомку перегаром.

— Я должна убедиться, что это вы тот герой, что были в освободительной армии, прежде чем передам сообщение, — сказала девушка в плотной облегающей одежде, легонько проведя по его груди красным ноготком.

От её вида, выражения лица и движений мужчина совсем поплыл. На лице расплылась глупая улыбка, и он торопливо кивнул.

— Конечно, я! У меня даже фото остались, — поспешно ответил он и полез за коммуникатором, чтобы продемонстрировать общий снимок. — Вот он я, в правом ряду, экипаж «Смелого»!

— Отлично! — радостно сказала девушка, отступив на шаг, и хлопнула в ладоши. — Личность подтверждена, он ваш.

— Что?…

Мужчина растерялся, а в следующее мгновение его ударила в спину воздушная волна, выкинув на улицу. Прессом его вдавило в мостовую так, что он еле мог дышать и невольно повернул голову набок. Якош с ужасом увидел, что на камнях лежат все соседи, а милые девушки и подтянутые юноши продолжают ходить по домам, и количество придавленных растёт с каждой минутой.

Понимая, что происходит что-то не то, он попробовал крикнуть, позвать на помощь, но грудь была так сдавлена, что изо рта вырвался лишь слабый стон.

А затем он заметил висящие над городом суда. Пять капитальных кораблей с золотым двуглавым орлом на бортах.

Таллин, 10:50, Ратушная площадь.

— Вы все признаны виновными в массовых убийствах, убийстве по сговору, мятеже и умерщвлению монаршей особы, — говорил я, едва сдерживая ярость.

Сейчас я должен быть максимально беспристрастен, но пальцы сами по себе дергались в желании обрушить на площадь пресс и окрасить камни в красный. Рано. Пока рано.

— На каждого из здесь стоящих собрано досье, ваша вина доказана и сомнению не подлежит. За каждое из перечисленных мною преступлений с сегодняшнего утра есть лишь одно наказание — смертная казнь. Однако первой сотне из тех, кто поможет найти подельников — не тех, кто находится здесь, а тех, кто успел скрыться за границей, — я заменю смертную казнь пожизненной ссылкой с каторжными работами на рудниках. У вас есть пять минут на подумать. Повторяю: меня интересуют только первые сто человек. Остальные умрут в одиннадцать.

— Так нельзя! Это произвол! Это нарушение Женевской конвенции и законов Лиги Наций! — орали на площади.

Я заставил себя успокоиться, раз за разом прогоняя энергию по меридианам. Нельзя их просто убить. Я обещал справедливость и правосудие, и они будут соблюдены. Тех, чья вина не доказана, на площади нет. Они находятся в камерах для дальнейшего разбирательства. Главное, чтобы дознаватели не перестарались.

— Стойте! Я мэр города! Это ошибка! Ваше величество, это ошибка! — кричал пухлый мужчина лет пятидесяти в дорогом замшевом костюме. — Вы не можете так поступить! Это против законов!

— С чего вдруг? — удивлённо посмотрел я на него, чуть приподняв бровь. — Вы укрывали преступников, совершивших массовое убийство. И знали об этом. В портовых ангарах были обнаружены корабли повстанческой армии. Вина доказана, запротоколирована и обжалованию не подлежит. Но если вы хотите сохранить свою шкуру…

— Я! Я всё расскажу! Я его секретарь! — закричала весьма миловидная женщина в короткой юбке и пиджаке, наброшенном поверх помятой блузки. — У меня есть все его контакты и все переговоры! Я знаю, где скрываются его друзья!

— Первая сотня, — равнодушно произнёс я.

Мэр, быстро сообразивший, чем ему грозит соучастие, тут же закивал. Вскоре большая часть администрации города и порта, кто успел, начали наперебой рассказывать о связях с повстанческой армией. Несколько самых сообразительных из офицеров пшеков тоже голосили, доказывая, что именно они самые полезные. Но мне было плевать.

— Отобрать сотню.

Братья-дознаватели мгновенно начали выхватывать из толпы добровольцев лишь тех, кто в самом деле представлял ценность.

— Время истекло. Камеры.

— Здесь, ваше величество, — фокус трансляции сместился с толпы на меня.

— Я обещал вам правосудие и справедливость, как только мы простимся с нашими близкими. И сегодня это обещание будет исполнено. По всем губерниям уже проходят обыски и задержания. После начнутся казни. Они будут публичными, но если вы не хотите на них смотреть, так даже лучше. Просто знайте — виновные будут наказаны, и я не побоюсь замарать руки, чтобы осуществить правосудие… Уберите от экранов детей и впечатлительных.

Выждав несколько секунд, я поднял руку, и по площади прокатилась волна холода. Моя ненависть была жгучей и начавшие замерзать от ног к туловищу и всё выше люди вопили от ужаса. Они дергались, когда вода в их телах превращалась в лед, ломая сами себя, и вопили от боли ещё больше. Экзекуция длилась примерно минуту, пока последний из них не затих, превратившись в окровавленную потрескавшуюся ледяную статую.

— Каждый, чья вина доказана, где бы он ни прятался, в какой бы стране ни просил убежища, будет приговорён и наказан. Таково моё слово.