Господин Черчилль в Белом доме. Нерассказанная история премьер-министра и двух президентов - Роберт Шмуль

речи в прессе, был не мелкий чиновник посольства. На время войны Исайя Берлин оставил свое место в Оксфордском университете, где он был уже видной фигурой в философии и истории идей, для того чтобы начать работать в пропагандистской Информационной службе Великобритании, а затем и вовсе был назначен первым секретарем британского посольства в Вашингтоне. На обоих этих постах в США Берлин, не расстающийся с трубкой энциклопедически образованный ученый, свободно владеющий пятью языками, анализировал американскую прессу и вел бесконечные разговоры с видными американцами, на основании которых он отправлял в Лондон еженедельные отчеты о состоянии общественного мнения в Америке. В посольстве, где он начал работать в 1942 году, именно Берлин, называвший себя «русским евреем» – он родился в Латвии и жил в России до того, как семья его эмигрировала в Англию – занялся составлением отчетов о гарвардской речи. В своем анализе он сделал особый упор на позитивное освещение, отметив, что в газетных материалах «было множество хвалебных отзывов о личности премьер-министра и огромное количество восторгов по поводу его ораторского мастерства».

Комплиментарные слова Берлина о гарвардской речи перекликались с тем, что он и раньше писал в своих отправляемых в Уайтхолл отчетах. Во время майского визита 1943 года премьер-министра он писал, что «визиты и речи Черчилля создают беспрецедентно высокий уровень доброжелательного отношения к Британии». Еще большее восхищение премьер-министром он описал несколькими месяцами спустя. В своем сообщении от 12 сентября он отметил, что визит в Белый дом, гарвардская речь и «поток прекрасных новостей о ходе войны вызвали необычайно радостное возбуждение в Вашингтоне». Он также обозначил «абсолютно исключительное место, которое мистер Черчилль занимает в национальной жизни и политике Америки».

Берлин, которому в 1943 году было 34 года, уловил кульминационный момент упрочения репутации Черчилля в США в его первый премьерский срок, особо сосредоточившись на его «огромном энтузиазме», «зажигательных речах», «жизнеутверждающих свойствах личности» и «захватывающем воздействии его безграничного и заразительного воображения». Во время сентябрьского визита у Берлина была даже короткая встреча с Черчиллем в Белом доме, когда в посольство пришла телеграмма, которую требовалось срочно доставить премьер-министру. В письме родителям в Британию Берлин хвастал тем, что ему довелось пожать руку своему герою, «одетому в свой комбинезон и выглядящему, как милый старичок из романов Диккенса. Я был очень рад этому пусть и мимолетному контакту с гением (стоит его увидеть, ты сразу это понимаешь)».

Почтительно-уважительное отношение к Черчиллю было у Берлина постоянным, и работа в британском посольстве во время визитов его героя в Вашингтон это расположение только укрепила. В то же время его мнение о Рузвельте было далеко от постоянства, и период пребывания премьер-министра в Северной Америке во время конференции «Квадрант» выявил значительные претензии Берлина к американскому президенту, которого он имел возможность наблюдать вблизи, располагаясь всего в нескольких милях от Белого дома. В семистраничном машинописном письме родителям от 16 августа – сразу после посещения Черчиллем Гайд-парка – Берлин пишет о своем интересе к американской политике с упором не столько на ее институты, сколько на персоналии. Называя себя «любителем посплетничать», он дает поразительный анализ первого лица Америки: «Президент на самом деле человек очень странный – вовсе не такой, каким ты его себе представлял. Я пришел к выводу, что при всем его веселом и щедром характере, манерам и обхождении потомственного аристократа он (а) человек абсолютно холодный, (б) совершенно безжалостный, (в) не имеющий друзей и (г) склонный к мании величия. К тому же он помыкает нашим мистером Черчиллем, а не наоборот». Далее недвусмысленная критика президента продолжается и завершается уничижительным выводом о том, что верить Рузвельту нельзя, в частности потому, что «да, он не любит богатых, но не любит он и бедных и вообще никого не любит». Миссис Рузвельт, по его мнению, по контрасту «во всех смыслах полная противоположность мужу: сентиментальная, экзальтированная, убежденная либералка, обладающая практичностью и хитроумием, которые нередко развиваются у очень некрасивых людей».

И хотя это всего лишь письмо домой, сделанная в нем безжалостная – и проницательная – оценка основывалась на прочтении Берлином множества самых разнообразных материалов и на доверительных беседах с правительственными чиновниками, политиками и журналистами. Рузвельт, избранный президентом в третий раз (и ходили разговоры о возможном четвертом сроке), был объектом неослабного и подчас пристрастного внимания, и недавний оксфордский профессор, уже в 1949 году получивший первую, но не последнюю позицию приглашенного профессора в Гарварде, неотступно следил за интригами в Белом доме для подготовки своих еженедельных отчетов в Лондон. В заключение своего послания домой он добавил уже от руки своим трудно разбираемым почерком: «Это ужасно скучное письмо!» По прошествии времени оно выглядит совершенно не скучным, особенно по сравнению с тем, что Берлин впоследствии публично говорил о Рузвельте, отзываясь о нем похвально, хотя и без того безудержного восторга, характерного для его отношения к Черчиллю.

Когда Берлин начал готовить свой отчет об освещении в прессе гарвардской речи Черчилля, сам премьер-министр возвращался на частном поезде в Белый дом. Сопровождавший его в поездке Кадоган охарактеризовал премьер-министра как артиста, с увлечением развлекавшего встречавшихся ему в дороге людей. Из окна вагона он демонстрировал свой излюбленный знак «V» и в какой-то момент даже «вышел в своем цветастом халате на подножку вагона, чтобы поболтать с собравшимися на платформе людьми. К этому же он побуждал Клемми и Мэри – они, правда, одеты были более пристойно!» Аплодисменты его только еще больше возбуждали.

К моменту возвращения Черчилля в Белый дом утром 7 сентября туда стали приходить груды писем о его речи. Гарриман в своем хвалебном послании писал: «…ваши слова останутся в истории английской литературы». Ответное благодарственное письмо было отпечатано на бланке Белого дома. В свой четвертый за годы войны приезд в Вашингтон Черчилль (и его сотрудники) либо чувствовали себя здесь уже как дома, либо за недели пребывания вдали от Лондона у них просто закончились бланки Даунинг-стрит. Сверху стояли подчеркнутые слова «Радиоречь премьер-министра» без упоминания Гарварда или повода, по которому эта речь была произнесена.

Пока Черчилль купался в признании и обожании американцев, министерство иностранных дел в Лондоне оценивало его пребывание в США после Квебекской конференции совершенно иначе. Оливер Харви, личный секретарь Идена и частый критик первого министра короля, 6 сентября, в день выступления Черчилля в Гарварде, оставил у себя в дневнике ядовитую запись. Отметив, что премьер на неделю продлил свой визит, он написал: «Если его влияние на президента в военных вопросах можно считать отличным, то влияние на него президента в вопросах политики совершенно катастрофическое. Причем американская половина премьер-министра становится все