Господин Черчилль в Белом доме. Нерассказанная история премьер-министра и двух президентов - Роберт Шмуль

господин министр, как об одном из храбрейших людей в мире. Вас следует наградить американской медалью Почета, британским Крестом Виктории и всеми другими орденами союзников за вашу способность спокойно спать ночью на фоне всех этих астрономических цифр в финансах».

Пока Черчилль развлекал аккредитованных в Белом доме журналистов – в одном из репортажей было отмечено, что он был одет в белый хлопчатобумажный костюм «и сжимал в руке свою обязательную сигару», – президент сопровождал Клементину и Мэри Черчилль в экскурсионной поездке по Вашингтону. Президентский лимузин подобрал их после обеда в Пентагоне, строительство которого было завершено в рекордные сроки (шестнадцать месяцев) в том же 1943 году и который оставался самым большим офисным зданием в мире вплоть до 2023 года, когда пальму первенства у него перехватила Суратская алмазная биржа в Индии. Рузвельт показал дом Джорджа Вашингтона Маунт-Вернон. В экскурсии к ним присоединилась приехавшая из Гайд-парка Дейзи Сакли. По возвращении в Белый дом она увидела, что главный дворецкий президентской резиденции Уилсон Серлз «был в ярости» из-за отсутствия четкого плана визита семьи премьер-министра. В дневнике Сакли без обиняков выразила свое мнение: «Миссис Р. должна была бы при всем этом присутствовать, а П. не должен был этим заниматься – именно так это должно было быть организовано». Сама же Первая леди была в то время в пятинедельной поездке по воюющим на тихоокеанском фронте войскам, поездка эта началась вскоре после того, как Черчилли побывали в Гайд-парке в августе.

В презентации пятнадцатимиллиардного займа – в течение менее чем месяца удалось собрать почти 19 миллиардов долларов – Черчилль ко всеобщему удивлению даже опередил президента. Рузвельт сделал свое объявление только через пять дней, в среду 8 сентября, в одной из своих «Бесед у камина» – двадцать шестом из тридцати радиообращений к американцам, с которыми он выступил в период между 1933 и 1944 годами. Успех в войне, в том числе перемирие в Италии, он увязал со сбором средств для достижения «подавляющего превосходства» в боевых действиях. В середине своего двенадцатиминутного выступления Рузвельт специально остановился на визите британского гостя, сказав: «В этот решающий момент мы с мистером Черчиллем работаем вместе в Вашингтоне». Имея в виду продажу облигаций займа, президент предостерег американцев: «Мы совершенно не упускаем из виду тот факт, что в течение ближайших месяцев война эта будет только разрастаться и становиться все труднее, а не легче». Президент, который накануне лег спать в 2:15 ночи, а утром 8 сентября начал свои совещания в 8:30, отправился отдыхать в двадцать минут первого после радиопередачи, приема и дополнительных разговоров. На следующее утро он, однако, уехал на отдых к себе в Гайд-парк, где чуть позже к нему присоединился и Черчилль.

До этого, правда, Черчиллю пришлось продираться через чрезвычайно плотный график стратегических совещаний, встреч, публичных событий и речей. В субботу 4 сентября, на следующий день после картинного приобретения облигации займа, он выступал на поспешно организованном обеде Ассоциации аккредитованных при Белом доме корреспондентов, Пресс-клуба иностранных журналистов, Национального пресс-клуба и других организаций. В танцзале отеля Statler, в четырех кварталах от Белого дома, собрались 250 вашингтонских журналистов, чтобы послушать речь, задать вопросы и выслушать ответы – не имея возможности, против обыкновения, в полной мере осветить эту пресс-конференцию. Цитировать слова премьер-министра им было запрещено. В итоге писали они не столько о том, что говорил Черчилль, сколько о том, как он держался. К тому же Белый дом хранил молчание о боевых действиях в Средиземноморье, лишь распаляя жажду журналистов заполучить реальные новости.

Колумнист Washington Post и президент Пресс-клуба иностранных журналистов Барнет Новер представил Черчилля как «одного из самых талантливых мастеров нашего дела» и добавил: «Мистер Черчилль, великий государственный деятель, великий лидер, проявил себя и как блестящий журналист». Связав политическое лидерство и литературное мастерство, Новер напомнил, как во время продолжавшейся восемь месяцев бомбардировке Лондона и других британских городов в 1940–1941 годах мастер слова премьер-министр «произносил слова, которые, как армия, шли в бой под знаменами и укрепляли дух, без которого наши нынешние победы на суше, на море и в воздухе были бы невозможны».

Той осенью 1943 года репутация Черчилля в Соединенных Штатах была высока, как никогда. Его первый визит в страну в декабре 1941 года, сразу после Перл-Харбора, привлек всеобщее внимание – в нем был драматический элемент неожиданности, и он принес Черчиллю широкое признание и даже обожание со стороны многих американцев. Но теперь, почти два года спустя, становилось ясно, что его бульдожья решимость в сочетании с незаурядным ораторским даром способны привести к заметному прогрессу в ходе войны. Американцам и людям во всем мире он продемонстрировал страстное желание и готовность не остановиться ни перед чем в достижении победы над государствами оси и в защите демократии. Человек постоянного движения, он стал лицом и голосом борьбы западной цивилизации, предметом всеобщего восхищения.

В то время, когда Черчилль и Рузвельт перед Квебеком совещались в Гайд-парке, внешнеполитическая колумнистка New York Times Энн Маккормик, первая женщина, удостоенная Пулитцеровской премии за журналистику, создала поразительный портрет британского премьера, прибегнув в качестве сравнения к хрестоматийному собирательному образу типичного англичанина Джона Булля: «За внешним видом шаловливого херувимчика в мистере Черчилле кроется не кто иной, как сам Джон Булль, Джон Булль, усиленный остроумием, злостью и даром пророчества, неустанный борец и спорщик, отстаивающий свою позицию с яростным упорством». Вскоре после пресс-конференции в отеле Statler известный журналист Уолтер Липпман, автор синдицированной по всей стране колонки, посвятил Черчиллю откровенный панегирик. Цитируя средневекового классика Чосера, современного математика и философа Альфреда Норта Уайтхеда и богослова XIX века Джона Генри Ньюмана, он назвал свой текст «Очарование величием», перефразировав название знаменитого стихотворения Уильяма Йейтса «Очарование тем, что сложно». Славящийся олимпийской сдержанностью, Липпман не скупился в оценках своего героя: «Мистер Черчилль не только премьер-министр Великобритании. Он один из безусловно подлинных примеров величия среди живущих в наше время общественных деятелей».

Признанный уже к тому времени как самый значимый комментатор в американской журналистике, Липпман тремя месяцами ранее опубликовал свою шестнадцатую книгу «Американская внешняя политика: щит республики». От его внимания не ускользнул ни один из аспектов войны, и некоторые фразы в его колонке о Черчилле – военном лидере звучат, как письмо образованного поклонника. Однако слова его и сегодня не потеряли своей убедительности в контексте момента и тогдашнего статуса премьер-министра в США: «Очарование Черчиллем это не просто очарование его умом или даже его юмором, делающего его своим для всех людей, и не его военным гением». Утверждая, что секрет величия Черчилля и очарования им исходит из «его великодушия», Липпман