Господин Черчилль в Белом доме. Нерассказанная история премьер-министра и двух президентов - Роберт Шмуль

премьер-министра, однако, настроение президента менялось. «Эти два дня были, как в старые времена», – отметил Черчилль. Он также приводит слова Гопкинса: «Вы должны знать, я теперь не такой, как раньше». Это высказывание, многое говорящее и о Рузвельте, и о Гопкинсе, заставило Черчилля его прокомментировать: «Он пытался слишком многое сделать сразу. Даже такой несгибаемый дух, как у него, сломался под грузом самых разных обязанностей».

Те десять предложений, которые Черчилль уделяет Гопкинсу – об этом инциденте следует помнить, когда читатель перейдет к следующей главе этой книги, – представляют собой зарисовку в миниатюре отношений между тремя людьми, которые были крайне важны, если не сказать незаменимы, в союзе между Соединенными Штатами и Великобританией и во всем ходе войны. Черчилль откровенно говорит о присущем Рузвельту определенном бессердечном непостоянстве. Страдающий с конца 1930-х годов раком желудка Гопкинс, пока он жил в Белом доме, был для президента неустанным, универсальным помощником и советником. Черчилль ставил себе в заслугу то, что помог Гопкинсу на короткое время вернуть некое подобие себя прежнего, но вместе с тем он понимал, что дух его друга был ослаблен, если не повержен.

Гопкинс в то время только отметил первую годовщину своего брака с обозревателем мод Луизой Гилл Мейси. Свадебная церемония проходила 30 июля 1942 года в Белом доме. Очень скоро новая миссис Гопкинс захотела обзавестись собственным домом, а не продолжать жить в квартире на Пенсильвания-авеню. Этот брак (третий для Гопкинса – первый завершился разводом в 1930 году, а вторая его жена умерла в 1937-м) не мог не сказаться на его отношениях с Рузвельтом. Между президентом и его правой рукой появился кто-то третий. В письме своему другу Лэшу Элеонора Рузвельт писала в августе 1943 года: «Гарри и Луиза переезжают в собственный дом, никто вроде бы не против, но президенту это явно не нравится». Разрыв был значительным, и именно так его трактуют историки. «Открылась узкая, но бесспорная трещина, – писал Дэвид Ролл. – Влюбленный в Луизу Гопкинс не мог больше оставаться тем “получеловеком”, которым он долгое время был в полном подчинении у Рузвельта». Дорис Кернс Гудвин идет еще дальше: «На поверхности отношения Гарри с президентом оставались прежними, но в глубине связующая их нить была разорвана». И добавляет зловещую фразу: «В отношениях между ними наступил холод». Для Рузвельта верность не могла быть половинчатой или даже на три четверти. В конце 1943 года Гопкинсы переехали в свой дом в вашингтонском районе Джорджтаун.

Любопытно, что именно Гопкинса Черчилль поставил в центр своих воспоминаний о втором визите в Гайд-парк. Испытывал ли премьер-министр трудности в формулировании стратегии союзников без помощи и без влияния еще недавно ближайшего доверенного лица президента? Был ли Рузвельт теперь менее восприимчив к идеям и предложениям премьер-министра? Еще в Гайд-парке Черчилль на фирменном бланке Даунинг-стрит, 10, набросал от руки записку с обращением «Мой дорогой Франклин», в которой предлагал, чтобы они оба немедленно отправились в Квебек. «Глаза всего мира прикованы к конференции, и я не думаю, что мы сможем добиться большого прогресса, пока не окажемся на месте», – настаивал он и предложил в качестве ее начала назначить воскресенье 15-го или понедельник 16 августа. Рузвельт тормозил: 16-го он вернулся в Белый дом, и в Квебек прибыл только к вечеру следующего дня. Упор на глобальное внимание («глаза всего мира») как главную причину изменения расписания отражает стремление Черчилля проявить себя на мировой арене – фактор, неизменно присутствующий в его личных и политических расчетах. В той же записке премьер-министр упомянул возможность после конференции провести еще какое-то время и в Гайд-парке, и в Белом доме.

Ответ Рузвельта на это пожелание – если таковой существовал – найден никогда не был. В отличие от Черчилля, бумажный след его документов – узкая деревенская тропа по сравнению с черчиллевской широченной автострадой. Это, однако, не означает, что Рузвельту не хватало документов по Квебекской конференции перед тем, как он сел в поезд «Фердинанд Магеллан» – специально бронированный и самый тяжелый железнодорожный состав, когда-либо построенный в Соединенных Штатах – для шестнадцатичасового переезда в Канаду. Официальный отчет американской администрации о конференции «Квадрант» содержит в том числе и свыше четырехсот страниц «Подготовительных документов». В некоторых из них необходимости операции по форсированию Ла-Манша придается первостепенное значение. Подготовленный Военным министерством меморандум завершается бросающимся в глаза курсивом: «Очевидно, что самым разумным курсом действий для нас является сосредоточение военно-воздушных, военно-морских и сухопутных сил на территории Великобритании для подготовки форсирования Ла-Манша. Но еще более важным, чем избранный курс действий, для достижения победы является решение, каким именно будет этот курс и затем неукоснительное и безоговорочное следование этому решению». Американские стратеги и политики понимали, чего они хотят добиться, и Квебек в их представлении вновь должен был стать местом, где они утвердят свою позицию, впервые предложенную Соединенными Штатами в начале 1942 года и с тех пор усиленно продвигаемую.

Черчилля, однако, по-прежнему волновал вопрос о значительных потенциальных человеческих жертвах широкомасштабного вторжения через Ла-Манш. Он раздумывал о том, не сможет ли операция на Балканах или высадка на берегах Средиземного моря создать надежный плацдарм для открытия долгожданного второго фронта и предоставить менее рискованный путь к планируемой оккупации континента. Сомнения не покидали премьер-министра, но своим военным он тем не менее поручил готовить планы вторжения на северо-западное побережье Франции.

Накануне отъезда в Канаду Черчилль на встрече с генерал-лейтенантом Фредериком Морганом рассматривал состояние этой подготовки. Премьер-министр выразил бурное неодобрение придуманному британским Межведомственным комитетом безопасности совершенно вялому, по его мнению, кодовому названию «Операция “Нафталин”». Он был вне себя от этой идеи и оттого, что такое название может остаться в истории. «Вы что, хотите сказать мне, что эти идиоты хотят, чтобы через пятьдесят лет наши внуки называли операцию по освобождению Европы “Операцией «Нафталин»”? – бушевал премьер-министр. – Если ничего лучше для нашей высадки они придумать не могут, то я сам, черт бы их побрал, подберу название!» И буквально через несколько мгновений выпалил: «Оверлорд! Мы назовем ее “Операция «Оверлорд»”!»

Роли кодовых названий планируемых операций Черчилль придавал особое значение в процессе подготовки к Квебекской конференции и ко встречам с Рузвельтом. Он настаивал на том, что именно за ним должно оставаться последнее слово во всех этих лингвистических упражнениях, и в одной из последних директив (адресованных главному военному помощнику Черчилля генералу Гастингсу Исмею), которые он надиктовал перед прибытием Queen Mary в порт Галифакс, содержались четкие и обстоятельные инструкции по созданию кодовых наименований. Слова всегда имели для Черчилля первостепенное значение – еще в 1938 году он произнес знаменитую фразу «Слова – это единственное, что остается навсегда» –