Господин Черчилль в Белом доме. Нерассказанная история премьер-министра и двух президентов - Роберт Шмуль

– он это делал постоянно. Фразы «жили бок о бок» и «во многом были единодушны» призваны передать комфортное согласие при принятии военных решений и стремление избежать столкновений по вопросам политики и стратегии. Конечно, такой ретроспективный взгляд появился у Черчилля уже после смерти Рузвельта, когда воскрешение былых ссор только помешало бы утверждению его концепции «братской ассоциации».

Последовавший за долгой ночной встречей заключительный день конференции «Трезубец» был посвящен совещаниям и удовлетворению многочисленных просьб журналистов о появлении Черчилля с ответами на вопросы пресс-корпуса Белого дома. Брук жаловался, что на совещании премьер-министр хотел внести в соглашение между Британией и США изменения, которые, по мнению Брука, «развалили бы всю дискуссию» и испортили бы все результаты конференции «Трезубец». По счастью, Гопкинс, как это часто уже бывало, сыграл роль закулисного deus ex machina, вмешался, чтобы решить вопрос, и уладил ситуацию, создав «формулировку, которая изменила только детали, но не принципы». Брук, однако, был не единственным британцем, отнесшимся к вашингтонскому визиту премьер-министра критически. Уже в конце долгой конференции сотрудник британского Министерства иностранных дел Оливер Харви язвительно написал о Черчилле в своем дневнике: «Старику давно пора вернуться домой. Американская атмосфера, диктаторские повадки президента и всеобщее обожание вскружили ему голову». Это замечание о многом говорит. Стоит ли удивляться, что Черчилль все время стремился пересечь Атлантику и поселиться в Розовой спальне?

Когда наконец лидеры и их военные советники согласовали заключительное коммюнике, Рузвельт пригласил всех на обед для британской и американской делегаций. Лорд Галифакс сидел рядом с президентом и услышал, что «крупные американские цирковые компании» сообщили Рузвельту, что «если они сумеют заполучить для своих представлений Муссолини, то готовы платить за это полмиллиона долларов в месяц» и все равно хорошо на этом заработают. С чего вдруг президент Соединенных Штатов в разгар войны ведет переговоры с цирковыми компаниями? Это кажется в высшей степени странным, но сама история – свидетельство того, какой потенциально массовой притягательностью в Соединенных Штатах обладал аттракцион с развязным, выпячивающим челюсть дуче.

Состоявшуюся в тот же вторник пресс-конференцию вел президент, но главным действующим лицом выступил премьер-министр. В стенограмме обмена репликами между репортерами и премьер-министром слова «смех», «громкий смех», «всеобщий смех» или «еще смех» встречаются свыше двух десятков раз. Хотя у себя в Британии Черчилль в то время был редким гостем, он прекрасно осознавал значимость пресс-конференций, особенно для Рузвельта, и с четвертой властью Америки играл умело, используя американский юмор и ссылки на популярные в Америке реалии. Начал он с повторения своей шутки о том, что в предыдущий визит в Белый дом чувствовал себя, как генерал Бургойн при Саратоге. Затем процитировал генерала южан времен Гражданской войны, сказав: «Мы пришли туда самонаипервейшими с самонаисильнейшими»[6]. В заключение премьер-министр поблагодарил журналистов, а затем вскарабкался на стул и продемонстрировал свой фирменный знак «V». Всякий раз, общаясь с вашингтонской прессой (в 1941-м и теперь в 1943 году), приближающийся к 70-летию и совершенно неспортивный Черчилль ради комического эффекта взбирался на стул, подлаживаясь под обхаживаемых им журналистов. Как и Рузвельт, Черчилль, запоем читавший газеты, где бы он ни находился, понимал, что появление в колонках новостей и на первой полосе значит куда больше, чем таящиеся в глубине газет редакционные статьи и комментарии, где звучат оценки, зачастую расходящиеся с мнением президента или премьер-министра.

И хотя конференция «Трезубец» была, по сути дела, завершена, два лидера не спешили сообщать миру, что Черчилль покидает Белый дом и отправляется в еще одно опасное трансатлантическое путешествие. Соблюдение секретности и введение врага в заблуждение были в природе их обоих. Последние слова Рузвельта журналистам прозвучали загадочно: «Не думайте, что конференции завершены. Ничего подобного. Они продолжаются». Черчилль немедленно подхватил: «Нам еще очень многое нужно обсудить».

Через несколько часов Черчилль, Рузвельт и Гопкинс встретились за ужином – так же как и при завершении предыдущих визитов – для обсуждения совместного послания, которое они отправят Сталину, и обмена информацией по созданию атомной бомбы. Уже второй раз за два дня начатый предыдущим летом в высшей степени секретный «Манхэттенский проект» стал предметом обсуждения на самом высоком уровне. Черчилль настойчиво пытался сделать Британию партнером и участником разработки ядерного оружия. Очарование самыми современными системами вооружения он испытывал еще со времен, предшествовавших началу Первой мировой войны.

Три вечера подряд – 24, 25 и 26 мая – полуночные беседы Черчилля и Рузвельта заканчивались не ранее двух часов пополуночи. Но уже около восьми следующим утром 26 мая президент провожал Черчилля к гидросамолету, готовому взлететь с реки Потомак. Премьер-министр, в составе сопровождения которого был теперь и американский генерал Джордж Маршалл, полетел сначала к Ньюфаундленду, затем в Гибралтар и, наконец, в Алжир на встречу с Эйзенхауэром и другими для обсуждения вторжения в Сицилию и, как надеялся Черчилль, места следующего крупного наступления – Италии. От борьбы за осуществление своего плана атаковать Европу с юга он не собирался отказываться.

Премьер-министр был уже почти в четырех тысячах миль от берегов Америки, когда Белый дом выпустил лаконичное, в одно предложение, заявление о «Трезубце»: «Прошедшая недавно в Вашингтоне конференция Объединенного комитета начальников штабов завершилась полным согласием сторон о будущих операциях на всех театрах войны». Заранее были подготовлены три различных варианта подробных «коммюнике», но на последней встрече Черчилль и Рузвельт решили, что краткое объявление с провозглашением «полного согласия» будет лучше, чем вдаваться в подробности, и конечно же они хотели избежать какого бы то ни было упоминания разногласий. Копию заявления для передачи Черчиллю Рузвельт отправил Эйзенхауэру, присовокупив личное послание, в котором, в частности, говорилось: «Скучаю по вам. Это была со всех точек зрения очень успешная встреча, подтвердившая свою своевременность и необходимость».

Проявление Рузвельтом личных чувств – «Скучаю по вам» – звучало интригующе на фоне того, что Стимсон написал у себя в дневнике 27 мая, когда было отправлено это послание. В тот день военный министр пришел в Белый дом на встречу с президентом. Комментируя только что завершившуюся конференцию, Рузвельт обмолвился, что при обсуждении одного вопроса «Черчилль вчера утром вел себя как испорченный ребенок». По утверждению Стимсона, президент пояснил, что премьер-министр «упирался и упирался, пока президент не сказал ему… что ему лучше заткнуться». Стимсон восхитился твердостью Рузвельта. Был ли Рузвельт искренен в изложении своего раздражения или же просто хотел подыграть члену своего кабинета, известному негативным отношением к премьер-министру? Стали ли повадки «испорченного ребенка» Черчилля утомлять президента? Через пять часов после этой встречи Рузвельт уехал в Гайд-парк – на следующие пять дней отдыха у него не было назначено ни одного