Господин Черчилль в Белом доме. Нерассказанная история премьер-министра и двух президентов - Роберт Шмуль

Геттисберге в 1863 году была решающим сражением, поворотным пунктом, но тяжелые бои шли там долгое время. Ли сдался генералу Гранту только 9 апреля 1865 года, через два года. Другими словами, победа не была неизбежна, излишняя самоуверенность была опасна, и союзникам теперь «надлежит проявить волю, собрать все свои силы в кулак и самым тщательным образом обсудить друг с другом, как сохранить и развить успех, уже достигнутый нами и в борьбе против Японии, и в борьбе против Гитлера и Муссолини в Европе». Японию он расчетливо поставил перед Европой в порядке врагов и назвал саму страну, а не фамилии ее лидеров. Ораторское искусство тоже может быть стратегическим.

Речь Черчилля транслировали все четыре общенациональные радиосети: CBS, NBC, Mutual и Blue. CBS отчиталась, что слушали ее свыше четырнадцати миллионов человек. В своем освещении речи газета Chicago Daily Tribune не стала сдерживаться и вынесла на первую полосу заголовок жирным шрифтом:

С ЯПОШКАМИ ПОКОНЧИМ ПОСЛЕ ГИТЛЕРА —

КЛЯНЕТСЯ ЧЕРЧИЛЛЬ

Удивительно, но газета, известная своей изоляционистской позицией, очернением Рузвельта и презрением к британцам, опубликовала репортаж, больше похожий на пропагандистское шоу Британской информационной службы, чем на свой обычный материал. Начинался он с описания того, как «премьер-министр, привычный к враждебной оппозиции в своем собственном парламенте, пришел на совместное заседание и вышел оттуда победителем». Затем в статье говорилось, что «выступление на протяжении всего времени соответствовало самым внушительным подвигам человека, занявшего главенствующее место в лагере союзников».

Принадлежавшая известному стороннику невмешательства и противнику вступления Соединенных Штатов в войну Роберту «Полковнику» Маккормику Tribune была не одинока в признании достоинств речи Черчилля. Члены Конгресса говорили журналистам, что эта речь вселила в них уверенность в стратегию Объединенных Наций, а один из сенаторов – Бернет Мэйбэнк из Южной Каролины – в интервью лондонской Times признал, что только что услышал «величайшую речь, когда-либо произнесенную перед Конгрессом». На следующий день Рузвельт заявил Тихоокеанскому военному совету, что считает это выступление «самым ясным и лучшим когда-либо сделанным изложением глобальной войны».

Сразу после речи Черчилль продолжил кампанию по мобилизации поддержки Конгрессом военных усилий. Он принял участие в данном в Капитолии обеде лидеров законодательного органа США с участием ключевых членов Комитета Сената по международным отношениям и Комитета Конгресса по иностранным делам. Премьер-министр в течение часа отвечал на вопросы, хотя среди задающих эти вопросы Чэндлера не было. Его сознательно не пригласили. Когда Черчилль в следующий раз выступал на Капитолийском холме со своим уже третьим обращением к Конгрессу (17 января 1952 года), вице-президент Албен Баркли сказал премьер-министру, что именно он, будучи в 1943 году лидером сенатского большинства, позвонил Рузвельту с предложением организовать тот обед. По словам Баркли, Рузвельт в ответ «издал возглас, от которого у меня зазвенело в ушах: “Бог мой, конечно делайте! Дайте ему стакан виски и хороший обед, и, пока вы его развлекаете, я разделаюсь с кое-какими своими делами”».

Пил ли, ел ли Черчилль на этой встрече с конгрессменами, доподлинно неизвестно, но секретарь президента Грейс Талли вспоминала о том, что происходило в Белом доме сразу после возвращения туда Черчилля. Талли слушала речь премьер-министра вместе с президентом по радио, и Рузвельт с радостью пригласил Черчилля на повторный обед. Усевшись за стол вместе с президентом, Черчилль, по словам Талли, стал беспокойно ерзать – ей сразу стало ясно, что он ждал, «пока Рузвельт не предложит столь необходимый ему бодрящий напиток». После нескольких неловких мгновений британский лидер взял инициативу в свои руки и попросил выпивку, в ответ на что Рузвельт, не употреблявший алкоголь за обедом, извинился за свою невнимательную оплошность.

В мае 1943 года Черчиллю было шестьдесят восемь лет, но выдерживать самый напряженный график работы для него не было проблемой – если только в течение дня он мог утолять жажду. То утро среды 19 мая он начал с просмотра своей речи, с которой выступил вскоре после полудня, а затем вернулся в Белый дом для встречи с Рузвельтом. Ближе к вечеру, после обязательного послеобеденного сна, они вместе с президентом встретились с канадским премьер-министром Маккензи Кингом, прибывшим в Белый дом перед выступлением Черчилля в Конгрессе и оставшимся здесь на ночь. По дороге на Капитолийский холм Черчилль сказал Кингу, что чувствует себя, как персонаж романа Диккенса «Повесть о двух городах» Сидней Картон перед казнью, – аналогия, странная для человека, никогда не страдавшего от отсутствия самоуверенности. Последнее событие того дня было почти таким же важным, как обращение к Конгрессу. Президент и премьер-министр перед ужином созвали очередное (и критически важное) заседание Объединенного комитета начальников штабов. А уже после ужина они беседовали с Кингом – с 11:40 вечера до часу ночи. Длинный день, что и говорить.

На совещании Объединенного комитета начальников штабов военные руководители обеих сторон спорили о стратегии войны и о том, что следует предпринять после кампании в Северной Африке, которая успешно завершилась шестью днями ранее разгромом сил оси в Тунисе. Американцы во главе с Маршаллом настаивали на подготовке к вторжению через Ла-Манш, а британцы выступали за проведение кампании в Средиземноморье – переброску войск и техники из Северной Африки для вторжения в Италию. После нескольких часов перепалки победителем могли себя чувствовать обе стороны: двадцать девять дивизий должны были быть выделены – по формулировке Брука – «для ввода во Францию в начале 1944 года», а также будет «продолжено давление на Италию». Каждый из союзников отстаивал свои позиции, и каждый получил в награду желанную стратегическую победу.

Черчилль сказал на совещании, что доволен утверждением операции по пересечению Ла-Манша, добавив, что всегда выступал именно за такое решение для открытия второго фронта в Европе, но мешали ему постоянные задержки. Это утверждение реальности не соответствовало. Поддержка Черчиллем высадки во Франции, получившей со временем название операция «Оверлорд», кульминацией которой стал исторический «День Д» 6 июня 1944 года, менялась со временем, хотя он неизменно говорил о своем одобрении идеи всякий раз, когда американцы поднимали эту тему. Слова давались премьер-министру легко, но решить, что именно делать – а не только говорить об этом, – ему было сложно. Сомнения в успехе вторжения через Ла-Манш его не отпускали и мешали принять решение.

Канадский премьер-министр Кинг знал о сомнениях и опасениях Черчилля из тех бесед, которые они вели в Белом доме как до, так и после обращения к Конгрессу. Согласно воспоминаниям Кинга, Черчилль предвидел катастрофические проблемы предполагаемой операции в западной Франции. Он опасался, что союзников постигнет судьба, подобная той, что постигла их в Дьеппе на севере Франции 19 августа 1942 года, когда более половины шеститысячного десанта погибли