Господин Черчилль в Белом доме. Нерассказанная история премьер-министра и двух президентов - Роберт Шмуль

– и его такой же жесткий стиль вызывал недовольство подчиненных. В некоторых случаях лидерство заключалось в назначении не слишком дипломатичных персонажей, чтобы сделать работу правительства более эффективной. Хотя в мае 1943 года официального поста у лорда Бивербрука не было, его включили в британскую делегацию для поездки в Вашингтон, и он даже провел выходные в Шангри-Ла по личному приглашению Рузвельта. Как и Гопкинс для Рузвельта, Бивербрук, никогда не пользовавшийся благосклонностью Клементины Черчилль, стал для премьер-министра одновременно и другом, и помощником. И Гопкинса, и Бивербрука периодически отстраняли от принятия решений, когда президент или премьер-министр считали дистанцирование от них предпочтительным по личным или политическим причинам.

После обеда с Барухом Черчилль исчезает из президентского календаря на следующие два дня – если не считать разговора на троих во вторник 18 мая с герцогом Виндзорским, бывшим королем Эдуардом VIII, отрекшимся от престола в 1936 году ради женитьбы на дважды разведенной американской светской диве Уоллис Симпсон. В 1940 году он был назначен на должность губернатора Багамских островов и в эту поездку в Вашингтон планировал посетить уже второе за полтора года выступление Черчилля перед совместным заседанием двух палат американского Конгресса. Премьер-министр уединился у себя в Розовой спальне с вечера 17 мая до утра 19 мая. Ему надо было готовиться.

Работая как журналист, одним глазом поглядывая на часы, премьер-министр начал сочинять свою речь поздно вечером в понедельник после ужина и просмотра кинофильма «Разделяй и властвуй», третьей части документальной семисерийной эпопеи Франка Капры «Почему мы сражаемся». Вернувшись к себе, Черчилль объявил секретарше Элизабет Нел, что ему нужно начать работу над тем, что он скажет Капитолию и радиоаудитории по всему миру в полдень в среду. Нел, ставшая одним из персонажей (с немалыми фактическими неточностями) в художественном фильме 2017 года «Темные времена», вспоминала, что Черчилль в течение нескольких часов расхаживал по комнате «размахивая руками, то повышая, то понижая голос». Процесс диктовки завершился только в половине третьего ночи. В какой-то момент, оказавшись позади стула, за которым сидела секретарь, премьер-министр переоделся из официального сюртука в «свой знаменитый зелено-золотистый халат, расшитый красными драконами». В Белом доме он чувствовал себя так же свободно и расслабленно, как у себя в Британии.

Утром во вторник, 18 мая, Черчилль пригласил в Розовую спальню лорда Галифакса. Посол нашел его в постели, оттачивающим свою речь перед Конгрессом. Галифакс выслушал то, что подготовил премьер-министр, и был особенно впечатлен «зажигательным фрагментом о японцах». В отличие от наспех составленной речи в честь годовщины добровольческих батальонов, обращение к Конгрессу потребовало от Черчилля намного больше времени для написания, редактирования и репетиций. Премьер-министр чувствовал, что должен представить обстоятельный доклад о войне, реалистичный и в то же время обнадеживающий. При подготовке речи, состоявшей в своей окончательной версии из 5600 слов, он знал, что должен противостоять противникам подхода «сначала Германия», который они с Рузвельтом утвердили еще двумя годами ранее.

Альберт Чэндлер, сенатор-демократ от штата Кентукки, в ходе визита Черчилля проявил себя как ярый сторонник необходимости сосредоточиться на победе над Японией, прежде чем начинать вторжение в Европу. За два дня до выступления Черчилля изначально сторонник военной политики администрации Рузвельта, Чэндлер посвятил трехчасовую речь в Сенате приоритету Тихоокеанского театра военных действий перед Европой. Влиятельный член комитета по военным делам, Чэндлер стремился изменить политику в преддверии появления иностранного гостя перед сенаторами и конгрессменами. Меры безопасности на Капитолийском холме были такими, что, по выражению одной из газет, выглядел он «как крепость».

Не склонный уклоняться от спора Черчилль посвятил вступительные абзацы своего выступления необходимости всесторонней борьбы по подавлению воинственности Империи восходящего солнца. Возражая Чандлеру, он сказал: «Пусть никто не думает, что мы, британцы, не заинтересованы в том, чтобы вести войну против Японии так же неуклонно и неумолимо, как и Соединенные Штаты. И я здесь, чтобы сказать вам, что мы будем вести эту войну бок о бок с вами, в соответствии с наилучшим стратегическим использованием наших сил, пока в наших телах есть дыхание и в наших жилах течет кровь». Обе фразы вызвали овации, которых на протяжении часовой речи было множество. Лондонская газета Times вела подсчет и зафиксировала девятнадцать раз одобрительные возгласы, пять раз – аплодисменты и восемь раз – смех.

Кроме декларирования согласия союзников о борьбе против Японии Черчилль попытался сгладить возникшую, как ему успел сообщить Стилуэлл, напряженность между Британией и Китаем. «Оказание немедленной и действенной помощи Китаю я считаю одной из важнейших и самых насущных наших задач», – заявил премьер-министр. Но уже через несколько минут он перестал сглаживать разногласия, с которыми столкнулся после приезда в Вашингтон, и вернулся к определяющей стратегии союзников: сначала победа над Германией, а затем над Японией. Нескладный толстяк-драчун умело балансировал на натянутом канате противоречивых подходов, пытаясь найти равновесие между различными, противоречащими друг другу точками зрения. Военачальник был также ловким политиком, он понимал, что его соратникам предстоит бороться за голоса избирателей, и у них могут быть собственные идеи и представления. Десятилетия дебатов в Палате общин не прошли для него даром.

Успокоив критиков, Черчилль представил картину боевых действий – говоря о победах, неудачах и не преминув упомянуть «ефрейтора Гитлера». Он с гордостью рассказал об операции Chastise, сокрушительном ударе британской авиации по Рурской долине в ночь с 16-го на раннее утро 17 мая. Дерзкие атаки бомбардировщиков «Ланкастер» стали новостью на первых полосах газет за день до выступления в Конгрессе, обеспечив подъем боевого духа союзников по обе стороны Атлантики.

Черчилль также приветствовал успех кампании в Африке, вспомнив, с какой болью он воспринял сдачу Тобрука во время своего предыдущего визита в Вашингтон и воздав должное «доброте и товариществу, проявленным нашими американскими друзьями» в столь трудную минуту. Он сказал: «Президент вручил мне листок бумаги» с новостью о поражении. Однако не прояснил, что же именно ему было сказано – или не сказано – в ту минуту. Слова Рузвельта были столь значимы, что повторение их в здании Капитолия могло бы показаться стратегически и политически благоразумным. Но имя Рузвельта не было упомянуто. Опасался ли он обвинений в иностранном вмешательстве в американскую внутреннюю политику?

К концу речи – ее полный текст можно найти в приложении к книге – Черчилль обрядился в свою любимую мантию историка и занялся обсуждением главного урока Гражданской войны в США и его значимости для разворачивающегося сейчас глобального конфликта. Как и Элеонора Рузвельт, он рассказал о недавней поездке за пределы Вашингтона, «неподалеку от поля Геттисберга, хорошо мне знакомого, как и большинство мест исторических баталий в вашей стране». Он напомнил, что битва при