Господин Черчилль в Белом доме. Нерассказанная история премьер-министра и двух президентов - Роберт Шмуль

На протяжении всего саммита, для которого Черчилль придумал название «Конференция “Трезубец”», пока они с президентом на публичных мероприятиях продвигали свое общее дело, Объединенный комитет начальников штабов за кулисами энергично обсуждал военную стратегию, используемую тактику и места дислокации боевых ресурсов. Намеревались ли Соединенные Штаты переключиться на Тихоокеанский бассейн, чтобы вести борьбу с японцами, вместо того чтобы сосредоточиться на победе над Германией? Возможно ли проведение высадки через Ла-Манш в течение следующего года? Существуют ли в Европе другие точки атаки для создания давно обсуждаемого и откладываемого второго фронта против оси в Европе? Ответы на эти и многие другие вопросы занимали главнокомандующих и их штабы в течение двух недель, пока союзники спорили и ссорились между собой, пытаясь прийти к согласию относительно своих дальнейших действий и конечных целей.

Как и во время первого визита, в поездке в Вашингтон Черчилля сопровождал Аверелл Гарриман. Как и в прошлый раз, он записывал все свои разговоры с премьер-министром. За ужином 6 мая речь зашла о безопасности корабля, хотя к этому времени Queen Mary уже сопровождали авианосец, два крейсера, четыре эсминца и гидросамолет в воздухе. По всему кораблю были расклеены плакаты на голландском языке. Они должны были ввести противника в заблуждение, уверив его в том, что главный пассажир здесь – королева Нидерландов Вильгельмина, а не британский премьер, придерживавшийся принципа: «Чем больше сказок, тем больше безопасность». В разговоре Черчилль поведал Гарриману о своих планах в случае нападения германской подлодки. Он уже распорядился установить на своей спасательной шлюпке пулемет и хвастливо заявлял: «Живым я им не дамся. Лучший способ умереть – в бою с врагом». Когда Гарриман признался, что разговоры о возможной атаке его тревожат, Черчилль ответил: «Садитесь ко мне в шлюпку, получите удовольствие».

В ходе плавания Черчилль подготовил свой очередной подробный документ, на сей раз озаглавленный «О регионе Индии и Дальнего Востока». Один из разделов был одновременно стратегическим и личным: он признавал необходимость «разработать долгосрочный план разгрома Японии», но лишь в контексте «первостепенной борьбы с Гитлером». Хотя Соединенные Штаты вступили в войну после нападения Японии, премьер-министр не хотел, чтобы кто бы то ни было упустил из виду «первостепенную борьбу», приоритет которой и он, и Рузвельт продолжали подтверждать с момента встречи в заливе Пласеншия у берегов Ньюфаундленда в августе 1941 года.

Рузвельт встретил Черчилля у поезда вечером 11 мая, и они сразу отправились в Белый дом. Розовая спальня на третьем этаже уже в третий раз ждала своего знаменитого постояльца, и два лидера вернулись к своему привычному вашингтонскому распорядку. Обедали и ужинали они по большей части вместе; встречи происходили поздним утром (премьер-министр вставал обычно сильно позже восхода солнца) и ближе к вечеру (после обязательного ежедневного послеобеденного сна Черчилля). Ну и, конечно, регулярно подолгу засиживались после ужина: по записям в календаре Рузвельта, до 1:25 14 мая, 12:45 18 мая, 1:25 19 мая, 1:20 20 мая, 2:00 24 мая, 1:55 25 мая и 1:50 26 мая. На следующий день после отъезда Черчилля, 26 мая, Рузвельт отправился в Гайд-парк восстанавливаться от своего гостя-полуночника. Это тоже стало обычной практикой президента.

В первый же день пребывания премьер-министра в Вашингтоне (12 мая) в Белом доме прошло растянувшееся на четыре с половиной часа заседание Объединенного комитета начальников штабов с участием Рузвельта и Черчилля. На этой первой из шести встреч с участием двенадцати человек говорили почти исключительно президент и премьер-министр. В своих выступлениях перед военными советниками высшего уровня, к которым с американской стороны присоединился и Гопкинс, они шли параллельным курсом. Если Черчилль постоянно ставил вопросы – их он перед встречей надиктовал своему секретарю тринадцать, – то Рузвельт деловито оценивал состояние боевых действий, которые ведут Объединенные Нации. И хотя Черчилль заявил, что они обладают «авторитетом и престижем победы», он, как и Рузвельт, прекрасно отдавал себе отчет в том, какой долгий путь еще предстоит пройти союзникам для достижения конечной цели.

В записях, сделанных им после совещания 12 мая, начальник личного штаба Рузвельта адмирал Уильям Леги писал, что Черчилль «привел убедительные аргументы о необходимости в течение 1943 года значительных усилий по выведению Италии из войны», но в то же время утверждал, что вторжение через Ла-Манш не может произойти весной 1944 года. Рузвельт не согласился и выступил за то, чтобы союзники начали операцию до начала или в течение 1944 года. С первых встреч с Черчиллем после Перл-Харбора Рузвельт наметил именно 1944 год как год крупных операций. Президент, по словам Леги, «выразил решимость сосредоточить наши военные усилия на уничтожении нацистской военной мощи, прежде чем вступать в какие-либо сопутствующие кампании и прежде чем направить основные усилия против Японии». Напряженность между точками зрения двух лидеров на стратегию войны оживляла дискуссии сторон в течение следующих нескольких дней – премьер-министр и президент придерживались каждый своей позиции, подкрепляя их собственным, зачастую отличающимся от другого, видением.

Эта начальная перепалка помогла сформировать повестку дня конференций Объединенного комитета начальников штабов, а также определить приоритеты различных операций и места будущих боевых действий. Получив общее направление, военные отправились по своим отдельным заседаниям для продолжительных дебатов. Премьер-министр и президент получали отчеты о ходе дискуссий, но в основном придерживались своих собственных свободных от споров графиков. Политики до мозга костей, они смотрели на мир, даже втянутый в глобальную войну, именно с этой выигрышной позиции.

Как и в ходе предыдущих визитов, метод ведения дел двумя лидерами часто становился объектом критики со стороны их сотрудников. Накануне прибытия Черчилля американский военный министр Генри Стимсон разговаривал с начальником штаба американской армии генералом Джорджем Маршаллом о подготовительной встрече накануне конференции «Трезубец» с участием Рузвельта и Объединенного комитета начальников штабов. Маршалл сказал ему, что Верховный главнокомандующий «согласен» со своими военными о положениях «американской политики», которые следует продвигать в ходе конференции. Стимсон, однако, не был уверен, что президент останется тверд в проведении этой политики. «Боюсь, что нас ждет повторение уже знакомой истории, – беспокоился Стимсон. – Человек из Лондона приедет с программой дальнейшего продвижения в Средиземноморье, сумеет убедить шефа, и все тщательно разработанное нашим штабом планирование будет перечеркнуто». Чары «человека из Лондона» были хорошо известны окружению президента, и в различные моменты 1943 года эмоциональная связь между Рузвельтом и Черчиллем была столь же крепка, – если не крепче, – чем в любой другой момент их рабочих отношений. Они, не задумываясь, высказывали друг другу свои мысли и мнения.

Так, например, на конференции в Касабланке, проходившей в течение десяти дней в январе того года и ставшей последней встречей премьер-министра и президента перед конференцией «Трезубец» в мае, Черчилль отказался присутствовать при вылете самолета Рузвельта из