Господин Черчилль в Белом доме. Нерассказанная история премьер-министра и двух президентов - Роберт Шмуль

уже как опытные ветераны». Учитывая, какое влияние Черчилль оказывал на Рузвельта в первые месяцы вступления Америки в войну, вполне логично задаться вопросом, не требуется ли и главнокомандующему определенный период времени для приобретения опыта и знаний, необходимых для принятия принципиальных, жизненно важных стратегических решений. Целенаправленная политика премьер-министра по утверждению своего мнения в принятии решений союзниками продолжалась.

Что бы Рузвельт ни говорил – или не говорил – Черчиллю в день падения Тобрука, чисто человеческое сочувствие президента премьер-министру во время этого визита распространялось и на личное благополучие его гостя. Сэр Чарльз Уилсон, врач Черчилля, ставший впоследствии лордом Мораном, приводит слова, сказанные ему Рузвельтом вечером перед отъездом в Форт Джексон: «Вы, сэр Чарльз, даже представить себе не можете, что такое июньское солнце Южной Каролины. Будьте там завтра осторожны и внимательны с премьер-министром». В своем беспокойстве о возможном воздействии жаркого солнца на белокожего Черчилля президент не ограничился предупреждением его врачу. Телеграмму с грифом «СЕКРЕТНО» он отправил и на имя Маршалла: «Вручить генералу Маршаллу немедленно по его прибытии в Кэмп-Джексон. Тчк. Вы и сэр Чарльз Уилсон несете ответственность. Тчк. Надеюсь понятно. Тчк. Рузвельт». Любопытно, почему именно в адрес Маршалла, а не его начальника Стимсона, была отправлена президентская директива; однако именно военный министр отметил, как исправно Уилсон выполнял свои врачебные обязанности: «Доктор следил за ним весь день, как курица за цыпленком, но коротышка находился в хорошей форме». Выражение «коротышка» в устах Стимсона – не что иное как просто констатация факта, по сравнению с почти двухметровым военным министром и таким же высокорослым президентом Черчилль, рост которого был примерно 170 см, на самом деле выглядел практически коротышкой.

Предостережения Рузвельта – устные и письменные – о палящем южном солнце и изнурительной жаре в точности отражали условия в Форте Джексон 24 июня. Весь день Черчилль не снимал с головы солнцезащитную шляпу, а Стимсон вышагивал в своем пробковом шлеме. Они, по всей видимости, были рады вернуться в Вашингтон, где температура в ту среду колебалась между 16 и 27 градусами. Кроме внимательного наблюдения за своим высокопоставленным подопечным Уилсон передал нам в своих мемуарах откровенную оценку Черчиллем боеготовности новобранцев-янки и их перспектив: «Он считает, что войска эти пока еще недостаточно закалены, чтобы быть готовыми к тяжелым боям в Европе». Правило Черчилля о необходимости двухгодичной подготовки солдат, несомненно, определяло его мышление в оставшиеся дни визита и в течение всего лета.

Британский премьер-министр являлся не единственным высокопоставленным иностранным гостем в Белом доме в последнюю неделю июня 1942 года. Пока Черчилль был в отъезде, король Югославии Пётр прибыл в Вашингтон с полноценным визитом, включавшим в себя военные переговоры, формальные церемонии и светские приемы. Король, которому было тогда всего двадцать лет, возглавлял правительство, находившееся в изгнании в Лондоне после оккупации страны нацистами в 1941 году, и приехал в США для переговоров. В годы нацистской оккупации Европы Лондон стал центром, где жили члены королевских семей и смещенных правительств, и откуда они руководили движением сопротивления в своих странах.

Встреча между Черчиллем, Рузвельтом и королем Петром началась вскоре после полуночи 25 июня и продолжалась до половины второго ночи. Главным предметом обсуждения, согласно президентскому календарю, была Северная Африка. Военная операция в тысячах километров от Ла-Манша и Западной Европы занимала сейчас, казалось, все внимание обоих лидеров союзников. Означало ли это, что концепция второго фронта подверглась переосмыслению? Вынуждены ли были генералы Рузвельта теперь вести планирование боевых действий, не имеющих никакого отношения к операции «Болеро»? Что стало с данным Рузвельтом «комиссару Молотову» обещанием и с тем энтузиазмом, с которым он то ли посоветовал, то ли приказал Черчиллю «Действуйте!» в письме от 3 апреля? Стимсон не без оснований опасался, что, по мере тех разговоров, которые вели между собой президент и премьер-министр, акцент смещался в сторону от «Болеро», и осознание этого спровоцировало еще больший конфликт между Белым домом и военным министерством.

Даже после окончания ночной встречи с Рузвельтом и королем Петром Черчилль продолжил работать – до четырех утра. У него оставался день, чтобы подчеркнуть важность того, что он считал наиболее эффективным планом для союзных войск в ближайшие месяцы. В четверг, 25 июня, у Черчилля и Рузвельта были запланированы два совещания, на которых они лично и непосредственно должны были изложить свою позицию. В 11 утра в Белый дом на тридцатипятиминутный, по сути, формальный брифинг пришло двухпартийное руководство Конгресса. За этим последовало куда более продолжительное и масштабное заседание Тихоокеанского военного совета. Представители восьми стран, включая Канаду, Австралию, Новую Зеландию и Китай, сосредоточились на борьбе с японцами и общем состоянии войны. Заседание Военного совета стало единственным случаем во время визита Черчилля, когда он появился на публике и перед фотографами для освещения событий дня. (Новости и фотографии о поездке в Форт Джексон были опубликованы только через несколько дней.) Все еще потрясенный Тобруком, британский лидер – что было ему совершенно несвойственно – не знал, как держаться на фотосессии. Канадский премьер-министр Маккензи Кинг слышал, как Черчилль обрисовывал стоявшую перед ним дилемму: «Если улыбаться, то люди сочтут, что ты относишься к произошедшему слишком легкомысленно. Если же держаться серьезно, они решат, что кризис слишком глубок».

Эта дилемма была не единственным осложнением последнего дня Черчилля в Вашингтоне. Он должен был пройти еще через дебаты об открытии второго фронта и начале вторжения войск союзников в Европу. На встрече с представителями британских доминионов, многие из которых входили в состав Тихоокеанского военного совета, он утверждал, как он неоднократно делал и раньше, что для избежания еще одного Дюнкерка – поспешной эвакуации из Франции 338 тысяч британских и французских солдат после захвата нацистами Западной Франции в мае–июне 1940 года – потребуется решающее численное и военно-техническое превосходство. В заметках о встрече, которые вел Маккензи Кинг, приведены слова Черчилля о возможности массового уничтожения нацистами мирных французов, если у союзников в момент вторжения окажется недостаточно численности войск и вооружения. В то же время он считал совершенно не лишним публичное обсуждение планов союзников по вторжению – «пусть гунны считают, что наше наступление неизбежно», что заставит их оттянуть дивизии с Восточного фронта и таким образом снизит давление на советские войска. Черчилль говорил о неизбежности второго фронта, но в то же время понимал, что преждевременные действия будут самоубийственны и ни в коей мере не помогут победить врага. Он постоянно говорил о весне 1943 года, но все равно дата эта не была определенной и для сторонников второго фронта в Европе – слишком отдаленной.

Выступая перед Тихоокеанским военным советом, Рузвельт и Черчилль акцентировали