Господин Черчилль в Белом доме. Нерассказанная история премьер-министра и двух президентов - Роберт Шмуль

политическим последствиям. Драматическая сага о хитроумной тактике охраны и обороны порта и его окрестностей впоследствии стала темой нескольких популярных фильмов, в том числе «Крысы Тобрука» (1944), «Крысы пустыни» (1953) и «Тобрук» (1967).

Потрясенный этой новостью Черчилль запросил ее подтверждения из Лондона. Премьер-министр узнал, что ситуация была более катастрофической, чем в первоначальном сообщении. В своих мемуарах Черчилль не пытался смягчить реальность краха. «Это был один из самых тяжелых ударов, которые я могу вспомнить за время войны, – писал он. – Это не только имело тяжелые военные последствия, но и повлияло на репутацию британских армий». Шок от случившегося поверг премьер-министра в уныние, и позднее он написал то, что не хотел бы писать ни один лидер: «Поражение – это одно, позор – другое». Тобрук стал второй по величине капитуляцией британских войск после капитуляции Сингапура четырьмя месяцами ранее. Вместе с пленными враг захватил огромное количество оружия и транспортных средств.

Реакция Роммеля на захват гарнизона и всей находившейся там техники стала широко цитируемой, и эти слова больно ранили командиров, ответственных за потерю такого стратегически важного опорного пункта. Глава германского «Африканского корпуса» сказал некоторым пленным офицерам: «Господа, вы сражались, как львы, но руководили вами ослы». Военные историки считают взятие Тобрука величайшим военным триумфом Роммеля, благодаря которому он получил звание фельдмаршала.

По словам Черчилля, Рузвельт отреагировал на неудачу сочувствием и предложением помощи. Президент не собирался заниматься поисками виновных. Он уже был нацелен на будущее в духе соучастия и партнерства. Черчилль вспоминал, что Рузвельт просто спросил: «Чем мы можем помочь?» Премьер-министр, по его собственным словам, быстро ответил: «Дайте нам столько танков Sherman, сколько сможете выделить, и отправьте их на Ближний Восток как можно быстрее».

Почти во всех рассказах о реакции двух лидеров на новость о Тобруке, появившихся после публикации в 1950 году книги «Поворот судьбы», упоминается забота Рузвельта и искренность, с которой он протягивал руку помощи. Выражение сочувствия было естественным для Рузвельта, который страдал параличом и всегда проявлял внимание и заботу к тем, кто переживал несчастье. То, что президент произнес утешительные слова, не вызывает сомнений. Но что именно он сказал – его точные слова – это уже другой вопрос. Приукрасил ли склонный к литературному изложению Черчилль эту сцену, чтобы придать ей больше драматизма? Если да, то по какой причине?

Еще раз задуматься о том, как именно Рузвельт сформулировал свой вопрос, заставляют воспоминания Элеоноры Рузвельт и ее рассказ о встрече с Черчиллем вскоре после того, как он узнал о падении Тобрука. Отметив, что премьер-министр выглядел «подавленным», она вспомнила, что «его немедленной реакцией были слова: “Что же нам теперь делать?”» В этом показательном воспоминании «его немедленная реакция» заключалась не в том, чтобы рассказать Первой леди о выражении сочувствия со стороны ее мужа или же о его предложении помощи. Скорее он задается собственным жалобным вопросом о неизвестном будущем. К тому времени он, конечно, знал, что его войска получат от Америки помощь, которой он так отчаянно желал.

Воспоминания Черчилля, скорее, возвышают Рузвельта, в то время как воспоминания миссис Рузвельт наводят на размышления. Выражает ли Черчилль раздражение или разочарование вопросом, который приписывает ему миссис Рузвельт, или же он искренне ищет совета и помощи? Еще важнее для истории понять, какой вопрос – Рузвельта или Черчилля – был задан первым после получения сообщения? Оба? Ни тот ни другой? Доподлинно неизвестно, но миссис Рузвельт повторяла свою версию этой истории в последующих книгах, включая автобиографию, и Черчилль не выражал несогласия.

Немедленное решение Рузвельта укрепить британские вооруженные силы прозвучало громче, чем любой из тех вопросов, которые сейчас цитируются в исторических источниках, а его гость в Белом доме стал бенефициаром того, что Рузвельт назвал «арсеналом демократии». Эта фраза, обладающая собственной силой, вошла в обиход благодаря радиотрансляции, которую президент провел 29 декабря 1940 года, через восемь недель после победы на третьих для себя президентских выборах и почти за год до Перл-Харбора. В ту ночь на другом берегу Атлантического океана Люфтваффе сбросили на Лондон сто тысяч зажигательных бомб, вызвав масштабные разрушения по всему городу.

Тем не менее начиная с 1950 года, когда вышла книга «Поворот судьбы», историки и биографы отмечают героически звучащее сочувствие, скрывающееся за словами Рузвельта, которое делает эту сцену столь же человечески драматичной, как и любой другой случай с участием двух лидеров во время войны. Премьер-министр ощущал унижение от «позора», и Рузвельт без колебаний протянул ему руку помощи. Однако почему Черчилль так долго ждал, чтобы представить столь запоминающийся отчет об этом критическом моменте? Если внимательно изучить исторические записи, относящиеся к тому времени, когда произошел этот эпизод, интрига сохраняется.

19 мая 1943 года Черчилль выступил со вторым обращением к Конгрессу, и обстоятельства, сложившиеся почти год спустя, разительно отличались от мрачных дней июня 1942 года. К тому времени Северная Африка была под надежным контролем союзников, в том числе в немалой степени и благодаря тому, что Рузвельт поддержал Черчилля после падения Тобрука. Речь предоставила Черчиллю идеальную возможность помочь своему коллеге-политику, которому предстояла кампания по переизбранию в следующем году. Напоминание о вопросе Рузвельта давало премьер-министру шанс укрепить крепкие личные отношения двух товарищей по оружию, а также усилить электоральные позиции лидера, которого он так долго обхаживал. За два месяца до этого Черчилль сообщил Идену, что Рузвельт планирует переизбираться на четвертый срок в 1944 году. От кого бы Черчилль ни узнал об этом решении – от самого Рузвельта, Гопкинса, Гарримана или кого-то еще – он прекрасно понимал, что еще одна кампания за переизбрание, несомненно, повлияет на принятие президентом всех решений вплоть до дня выборов, до которых оставалось еще почти двадцать месяцев. Преддверие межпартийной политической борьбы было идеальным временем вспомнить благожелательную и столь важную реакцию Рузвельта.

Однако на Капитолийском холме премьер-министр избрал другую тактику, уделив больше внимания самому себе и неназванным «американским друзьям». Он рассказал о том, что президент передал ему сводку о Тобруке, добавив: «Это действительно был для меня мрачный и горький час, и я никогда не забуду доброту и щедрость товарищеского отношения, которое наши американские друзья проявили ко мне и к тем, кто был со мной в таком трудном положении». Его партнеры по войне нашли «средства», чтобы помочь «восстановить ситуацию». Объяснение благодарное, но довольно туманное, особенно в отношении роли самого Рузвельта.

25 мая 1943 года, спустя шесть дней после этой речи, которую пресса провозгласила образцом ораторского искусства, Черчилль вновь заговорил о Тобруке во время совместной пресс-конференции с Рузвельтом в Белом доме. Премьер-министр вспомнил, как получил телеграмму от