Господин Черчилль в Белом доме. Нерассказанная история премьер-министра и двух президентов - Роберт Шмуль

президента, а затем признал: «Не думаю, что в Соединенных Штатах был англичанин более несчастный, чем я, за все время с момента поражения [генерала Джона] Бургойна в битве при Саратоге [во время Американской революции]». Как и прежде, Черчилль вновь, говоря от первого лица, сделал акцент на себе, и на этот раз он тоже не упомянул о предложении американской помощи. Внимательный анализ многочисленных источников, предшествовавших публикации «Поворота судьбы», заставляет всерьез задуматься о том, действительно ли был задан сочувственный вопрос Рузвельта.

Какими бы ни были в точности слова, прозвучавшие в президентском кабинете 21 июня 1942 года, генерал Джордж Маршалл, офицер, дотошно придерживавшийся всех правил и стойкий защитник армии, которой он руководил на протяжении всей Второй мировой войны, оказался вовлечен в детали разговора между Рузвельтом и Черчиллем. Он сказал, что его собственные войска рассчитывали получить и использовать те триста танков Sherman, которые сейчас предлагаются другой армии. Черчилль признал: «Это ужасно – вырвать оружие из рук солдата». Но Маршалл выполнял приказы главнокомандующего, даже если собственный опыт заставлял его иначе относиться к тому или иному стратегическому решению. Он приветствовал гражданский контроль над вооруженными силами, но решительно пресек попытки Рузвельта добиться большей, предполагавшей близость, фамильярности, когда президент однажды назвал его «Джорджем». Он предпочитал обращение «генерал». Будущий государственный секретарь и министр обороны был известен несколько ледяным формализмом, а также тем, что дал свое имя плану Маршалла, который помог восстановить Европу после войны. В своих мемуарах, помимо цитаты Рузвельта, Черчилль подвел итог реакции на падение Тобрука и передачу ему необходимого оборудования, приведя банальную, но так уместную здесь поговорку: «Друзья познаются в беде».

Ливийское фиаско и его последствия повлияли на начало официальных встреч двух лидеров и их советников в Белом доме в то воскресенье. Маршалл сообщил Стимсону, что на совещании было «много шума и гама». Ливийская неудача внесла сумятицу в стратегию и заставила некоторых участников конференции сосредоточиться на Северной Африке. Стимсон узнал, что Черчилль «решительно набросился на „Болеро“» – полномасштабную операцию, предназначенную для наращивания американских сил и запасов в Великобритании в качестве необходимой прелюдии к будущему вторжению через Ла-Манш. Однако, согласно тому, что Маршалл поведал Стимсону, было решено, что «мы должны продолжать пытаться в полной мере осуществить операцию „Болеро“ до первого сентября».

Тем временем по другую сторону Атлантики в парламенте и в комментариях политических обозревателей стали раздаваться голоса с требованием назвать тех, кто несет ответственность за катастрофу в Тобруке, и с вопросами о том, почему премьер-министр находится в столь критический момент в очередной поездке в Вашингтон. Огонь критики и обвинений разгорелся с необычайной силой, и Черчилль, не прекращая участия в текущей конференции, начал строить планы по собственной политической самозащите.

На следующий день после падения Тобрука американские газеты вынесли новость об этом на первые полосы. Тридцатидвухлетний журналист New York Times Джеймс Рестон, в будущем ведущий обозреватель и главный редактор газеты и дважды лауреат Пулитцеровской премии, прислал репортаж из Вашингтона под заголовком: «Новость омрачила визит Черчилля». В первом же абзаце он описал ситуацию внутри страны и за рубежом в резких выражениях: «Сегодня вечером в Вашингтоне царило мрачное, отрезвляющее настроение». Падение Тобрука, писал Рестон, «поставило крест на безудержных спекуляциях на тему второго фронта, которые окружали переговоры между Рузвельтом и Черчиллем». При описании переговоров, признал журналист, трудно дать конкретную информацию, поскольку все происходило за закрытыми дверями в условиях полной секретности. Все новости, пригодные для печати, были в лучшем случае скудными.

Более пяти часов 21 июня премьер-министр и президент обсуждали со своими главными военными планировщиками операцию «Болеро» – методичную переброску американских войск и техники в Британию для вторжения в Западную Европу. Помимо Черчилля и Рузвельта в обсуждении участвовали начальник британского Имперского генерального штаба генерал Алан Брук, начальник личного штаба Черчилля генерал Гастингс Исмей по прозвищу Мопс, Маршалл и Гопкинс.

С нетерпением ждавший звонок от Рузвельта военный министр Стимсон приглашение так и не получил. Его дневник отражает бурное разочарование инсайдера, низведенного на роль стороннего наблюдателя, своего рода политического вуайериста, который вынужден полагаться на отчеты других, чтобы узнать, что происходит. Из всех заседаний конференции с 21 по 25 июня, пока Черчилль был в Белом доме, Стимсон участвовал только в одном официальном обсуждении: в понедельник, 22 июня, с 11:10 до 12:35. Вспоминая эту встречу, Стимсон сказал, что Черчилль был «явно ошеломлен катастрофой в Тобруке», но ясно оценивал происходящее: «Он признал, что дело было в плохом руководстве; что Роммель превзошел их в планировании операции, его войска были лучше вооружены и смогли сломить сопротивление англичан». Когда разговор зашел о «Болеро», которому Стимсон отдавал предпочтение, военный министр мог легко понять, что другие с ним не согласны, и он также чувствовал, что его решительное противостояние военной кампании в Северной Африке не разделяется двумя лидерами.

Хотя военный министр продолжал подчеркивать важность операции «Болеро» по наращиванию сил в Британии, ему было очевидно, что Рузвельт рассматривает возможность «отступить от „Болеро“». Стимсон опасался, что Рузвельт под влиянием Черчилля поддержит действия, отодвигающие подготовку к нападению на Европейский континент на второй план. В выражении своего несогласия Стимсон в выражениях не сдерживался, и его дневниковые записи – прямое подтверждение внутреннего напряжения и разногласий, которые царили в высших эшелонах власти. Озабоченный тем, что «все военные усилия могут оказаться под угрозой», семидесятипятилетний Стимсон после единственного заседания, на котором он присутствовал, дал язвительную оценку шестидесятилетнему Рузвельту: «В целом это была очень неприятная для меня встреча. Президент был в своем самом безответственном настроении. Он говорил о самой критической ситуации в присутствии главы другого правительства с легкомыслием и безответственностью ребенка».

После возвращения в военное министерство Стимсон продолжал кипятиться и делать все возможное, чтобы отстоять свою позицию. И он был не одинок. Маршалл и другие офицеры изо всех сил боролись за концентрированное, систематическое наращивание сил вторжения для непосредственного противостояния немецким вооруженным силам в Западной Европе. По их мнению, затевать еще одну операцию было бы дорогостоящим и нежелательным отступлением, которое могло поставить под угрозу общую стратегию. Избранный президент и назначенные им военачальники придерживались разных мнений. Второй визит Черчилля в Белый дом выявил настоящий «кризис».

Самым интригующим в том совещании с участием Стимсона в понедельник – для президента это была первая встреча дня, хотя накануне в воскресенье последняя встреча на тему «Подводные лодки в Тихом океане» закончилась только в час ночи – был состав ее участников. Кроме Рузвельта и Черчилля на ней присутствовали министр военно-морских сил Фрэнк Нокс и Гопкинс. И все. Ни Брука, ни