Господин Черчилль в Белом доме. Нерассказанная история премьер-министра и двух президентов - Роберт Шмуль

Несмотря на то что этот визит в Белый дом не получил столь же единодушного одобрения и далеко не такого же медийного внимания, как предыдущий, Черчилль продолжал интриговать американцев и приковывать к себе их интерес. Он очаровывал людей из самых разных слоев общества по всей стране. Интерес этот и притягательность Черчилля хорошо отразила появившаяся 28 июня 1942 года, через день после возвращения премьер-министра в Лондон, редакционная статья газеты Citizen Times города Ашвилл в штате Северная Каролина. Текст статьи под заголовком «Крылья», включавший в себя цитату из шекспировского «Сна в летнюю ночь», соответствовал теплоте чувств по отношению к герою, который дважды любовно назван «маленьким толстячком с толстой черной сигарой», но ни разу по имени. Этот волшебник военного времени снял привычную преграду между иностранным лидером и гражданами другой страны:

«Странствующий премьер вернулся домой. Он преодолел время и пространство. Он пересек огромный океан, разделяющий две великие страны.

Как тень, летучей и, как сон, короткой.

Так молния, блеснув во мраке ночи».

(Перевод Щепкиной-Куперник)

А завершалась статья риторическим, но столь актуальным для американцев вопросом: «И где же теперь вчерашние изоляционисты?»

Британия, в которую вернулся Черчилль, все еще оправлялась от психологической травмы Тобрука. 27 июня, первым делом по возвращении на Даунинг-стрит, 10, он провел заседание Военного кабинета, где говорил о «поражении» на Ближнем Востоке и о предложении помощи со стороны администрации Рузвельта. Вслед за Черчиллем с подведением итогов встреч в Вашингтоне выступил генерал Брук. Его сухое – только факты – выступление резко контрастировало с тем, как он описывал пребывание в Вашингтоне в своем дневнике. Еще по дороге в Британию он написал, что «Рузвельт обладает невероятным обаянием. Но, кажется мне, что его военное чутье сильно уступает чутью политическому». Этот выпад в адрес Рузвельта побудил Брука сравнить Рузвельта с Черчиллем в размышлениях, которые он добавил позже к записям непосредственно по следам поездки. Как и Стимсон, Брук сомневался в боевых качествах обоих военных лидеров. Он признавал отсутствие у Рузвельта «военных знаний» и важность Маршалла в консультировании главнокомандующего. Однако Черчилль был другим, и он наблюдал за ним с близкого расстояния. «У Уинстона никогда не было ни малейших сомнений в том, что он унаследовал весь военный гений своего великого предка Мальборо! – восклицал Брук. – Его военные планы и идеи варьировались от самых блестящих на одном полюсе до самых диких и опасных на другом. Чтобы отговорить его от этих безумных планов, требовались сверхчеловеческие усилия, и они далеко не всегда были полностью успешными, так как он был склонен возвращаться к этим идеям вновь и вновь».

Сдача Тобрука, ее военные, политические и репутационные последствия преследовали Черчилля все его второе пребывание в Белом доме, и «позор» от понесенного поражения омрачил его дни в Вестминстере по возвращении в Лондон. Громкие голоса в парламенте настойчиво ставили под сомнение направление войны, причем в первую очередь речь шла о неудачах 1942 года. Премьер-министру, который также занимал пост министра обороны, нужно было защищаться от выдвинутого против него после Тобрука вотума недоверия. В обширной речи из десяти тысяч слов, произнесенной 2 июля 1942 года, Черчилль привел доводы в защиту правительства национального единства, военного кабинета и самого себя. Одним из наиболее острых обвинений в его адрес было отсутствие в стране в критический момент. Нужно ли было премьер-министру находиться за границей, когда британские войска подвергались столь опасному нападению? Говоря, что он «выполнял важную миссию в стране одного из наших великих союзников», Черчилль утверждал, что «наши американские друзья – друзья в том числе и в беде», и «в данном конкретном случае узы товарищества были на самом деле укреплены на самом высшем уровне».

Свои аргументы Черчилль подкреплял утверждениями о том, что проведенное им в Гайд-парке и Вашингтоне время упрочило союз между Соединенным Королевством и Соединенными Штатами. Ни разу, однако, он не назвал Рузвельта по имени и не рассказал о тех словах, которыми президент отреагировал на новость о падении Тобрука. Интересно, что при всей длительности и широте охвата его речи, в детали своего недельного визита вдаваться он не стал. Что удержало его от упоминания Рузвельта? Было ли это сделано намеренно, возможно, потому, что он чувствовал собственную уязвимость и боялся оказаться под ударом парламентариев и широкой общественности? Главное, что он хотел донести до слушателей после американского визита, – что «две великие англоязычные нации никогда не были так близки друг другу».

При голосовании о вотуме недоверия 475 голосов были отданы за Черчилля, а всего 25 – против. Премьер-министр выдержал шторм и мог смотреть в будущее, полное непрекращающихся испытаний и постоянных странствий. Уже буквально через месяц он отправился в Москву на первую встречу со Сталиным, где настаивал на приоритете военных операций вдали от Западной Европы.

Настойчивость премьер-министра принесла свои плоды в конце июля, когда Рузвельт – что редко случалось в ходе войны – сломил сопротивление Стимсона, Маршалла и других военных советников и приказал американским войскам участвовать во вторжении в Северную Африку.

Всегда чуткий к переменам политических настроений, президент понимал, что американцы с нетерпением ждут каких-то определенных действий против Германии, а намеченные на 3 ноября промежуточные выборы неумолимо приближались. Хотя Маршалл продолжал решительно выступать против любых продвигаемых Британией отвлечений от европейского театра военных действий, четырехзвездный генерал и начальник штаба армии приветствовал и годы спустя высказал свое понимание и приятие принципов формирования военной стратегии, когда вооруженные силы находятся под гражданским контролем. В 1956 году он откровенно признался: «Мы не понимали тогда, что лидер в демократическом государстве должен развлекать народ. Слово, может быть, и не самое верное, но оно передает суть. Народ требует действий. Мы не могли ждать, пока будем на сто процентов готовы».

Для всенародно избранного главнокомандующего повседневная политика – фактор если не решающий, то постоянно присутствующий. Рузвельт не выиграл бы трижды президентские и дважды губернаторские выборы в Нью-Йорке без беспрестанно настроенных политических антенн, которые действовали у него практически каждый час бодрствования. Обсуждая с Маршаллом операцию, первоначально названную «Гимнаст», а потом переименованную в «Факел», Рузвельт молитвенно сложил руки и полушутливо-полуторжественно произнес: «Пожалуйста, начните ее до выборов». Как, пожалуй, никто другой, он понимал, какое влияние крупная военная операция окажет на избирателей по всей стране. На Тихом океане битва за Мидуэй стала сигналом возможного перелома в войне с Японией. Теперь настал час как можно смелее выступить и против Германии.

Через пять дней после того, как американцы пришли к избирательным урнам 3 ноября, свыше