Господин Черчилль в Белом доме. Нерассказанная история премьер-министра и двух президентов - Роберт Шмуль

однако, возникло серьезное препятствие. Журналисты по-прежнему оставались в полном неведении относительно содержания переговоров, в особенности того, что касалось различия в подходах к политике и планированию. 16 мая в разделе «Обзор новостей недели» New York Times поместила пять совместных фотографий Черчилля и Рузвельта – по одной с каждой их встречи начиная с 1941 года, основное место было отдано самым последним снимкам. В главном материале о конференции Артур Крок, к тому времени уже дважды лауреат Пулитцеровской премии и главный вашингтонский корреспондент газеты, в первом же абзаце написал, что для премьер-министра «важнейшим делом является война, и именно о войне они говорят с президентом». Понимая, насколько неопределенно это звучит, несколькими абзацами ниже Крок признается: «За пределами в высшей степени конфиденциального ближнего круга, в котором проходят переговоры между президентом и премьер-министром, о подробностях их никто ничего не знает». Но, даже не имея инсайдерской информации, Крок сумел написать семь абзацев догадок и предположений. В какой-то момент он признал, что «в настоящее время Тихоокеанский театр отходит на второй план в общей картине войны» – признание, весьма благоприятное для британцев, решительно настаивающих на приоритете германского фронта.

В тот же день на редакционной странице лондонской Times Черчилль был представлен в шутливой, ироничной манере. По сравнению с предыдущим визитом ночь перестала быть такой мрачной, а солнечный свет и более радужные перспективы способствовали радостному настроению. Колонка «Topics of the Times» начиналась с легкомысленного вопроса: «Может ли быть так, что Уинстон Черчилль приехал в Вашингтон главным образом ради самой поездки?» Военные тревоги меркнут, когда поездка протяженностью почти четыре тысячи миль описывается как нечто забавное для «грузного, чтобы не сказать толстого премьер-министра». При таком взгляде Черчилль с его энергией и мужеством оказывается в центре стратегических действий: «Он летит в Каир, чтобы спланировать конец Роммеля. Он летит в Москву, чтобы внести свою лепту в планирование окончания Сталинградской битвы. Он пересекает Атлантику, чтобы спланировать еще бог весть что». Фраза «бог весть что» была остроумно завуалированным признанием журналистов о том, что настоящие новости о конференции им неведомы, и им теперь для оживления своих комментариев приходится вставлять в них шуточки о телосложении премьер-министра.

Интересно, что в том же воскресном номере было помещено рекламное объявление на всю полосу, вынуждающее читателей задуматься. Статьям и подробным картам предшествовал набранный заглавными буквами и жирным шрифтом огромный заголовок:

ВИЗИТ МИСТЕРА ЧЕРЧИЛЛЯ В СОЕДИНЕННЫЕ ШТАТЫ —

ПОВОД

ОБРАТИТЬСЯ С ПРИЗЫВОМ

ОТКРЫТЬ ДВЕРИ В ПАЛЕСТИНУ ДЛЯ СПАСЕНИЯ ЕВРОПЕЙСКИХ ЕВРЕЕВ

Чуть ниже другой, набранный шрифтом поменьше заголовок гласил:

МИСТЕР ЧЕРЧИЛЛЬ, ПОБОРНИК ЧЕЛОВЕЧНОСТИ, ОДНО ВАШЕ СЛОВО МОЖЕТ СПАСТИ ЖИЗНИ ТЫСЯЧ ЛЮДЕЙ

Оплатил размещение этого объявления «Комитет за создание еврейского легиона», в нем содержались слова Черчилля о том, что палестинцы должны стать «Еврейской нацией», а самому премьер-министру воздавалось должное как «несокрушимому борцу» и вдохновителю «доблестного британского народа». Рузвельт к тому времени уже знал о зверствах нацистов по отношению к европейским евреям, но не спешил отвечать на призывы об оказании помощи. В акции этой содержалась скрытая критика президента – быть может, другой мировой лидер сумеет помочь – и обширная информация о гуманитарной катастрофе, раковой опухолью расползавшейся по континенту.

За недостатком настоящих новостей, пока лидеры отдыхали вдали от столицы, журналисты обратились к сюжетам, имеющим хоть какое-то, пусть и отдаленное, отношение к саммиту. Вашингтонская Sunday Star опубликовала очерк о Филлис Мойр, секретаре Черчилля во время его лекционного турне по США в 1932 году, написавшей почти десять лет спустя широко разрекламированные мемуары об этой поездке. В интервью журналисту газеты она не скрывала своего восхищения Черчиллем: «Для него не существует часов»; «Его ум переполняют идеи»; «Он самый трудолюбивый работник, которого я когда-либо видела»; «Он слушает свои собственные слова, как композитор музыку». Полноватый гость США вырастал в ее описании в величественную фигуру.

И объявление в New York Times, и интервью с Мойр – каждое по-своему – отражали то огромное внимание и любопытство, которые американцы испытывали к Черчиллю спустя три года после начала войны. Выражаясь газетным жаргоном, он был «интересный материал», и читателя привлекало к нему то самое человеческое измерение, которое он так любил подчеркивать в своей личности. Нахождение «на вершине Соединенных Штатов» ставило его в центр внимания всего мира, и он это знал.

Несмотря на весь интерес прессы к Черчиллю, место пребывания двух лидеров в тот уикенд держалось в тайне, и публично произнесенные Элеонорой Рузвельт слова об этой поездке вскоре после ее завершения вызвали неудовольствие, если не тревогу Секретной службы. Выступая в Городском колледже Нью-Йорка, она рассказала собравшимся, как сообщила газета New York Herald Tribune, что они вместе с мужем и Черчиллем совершили на автомобиле поездку в «небольшое местечко за городом и провели там ночь». Премьер-министр поинтересовался наличием там противовоздушной обороны – обычная мера предосторожности для него в Британии. На что президент ответил, что такового там нет: «Место это с воздуха практически не видно. Это всего лишь лагерь».

Далее в своем выступлении миссис Рузвельт стала недвусмысленно критиковать империализм и некоего неназванного ею по имени защитника Британской империи. «Мы не можем после войны смотреть свысока на другие народы, расы или религии, – сказала она, – а должны относиться к ним как к людям, достойным нашего уважения. Мы принесли им цивилизацию во имя ”бремени белого человека”»[4]. Эти настойчивые антиколониальные представления Первой леди разделял и ее муж, президент. Несмотря на традиционные и глубоко укорененные взгляды Черчилля, супруги Рузвельт в своем видении послевоенного мира смотрели много дальше его концепции «англоязычных народов».

Премьер-министр и президент вернулись в Белый дом из Шангри-Ла к ланчу в понедельник 17 мая. К ним присоединились известный нью-йоркский финансист и советник президента Бернард Барух – все трое были давними друзьями – и вездесущий Гопкинс. Годы спустя Барух вспоминал один личный момент во время обеда, когда Гопкинс раздраженно отреагировал на жалобы Баруха по поводу темпов производства для военных нужд. Но Рузвельт, по его словам, не нашел недостатков в подходе Баруха и даже похвалил его: «Каждый раз, когда Берни сует свой нос во что-либо, производство увеличивается». Президент считал Баруха «иголкой, которую я подсовываю под хвост этим парням», чтобы добиться результатов. Улыбчивый, веселый политик понимал, как важно иметь в военном производстве жесткого, не склонного к послаблениям руководителя.

На начальном этапе войны Черчилль назначил лорда Бивербрука (влиятельного газетного издателя Макса Эйткина) на целый ряд важных правительственных постов – министра авиастроения, министра поставок и министра военного производства