Господин Черчилль в Белом доме. Нерассказанная история премьер-министра и двух президентов - Роберт Шмуль

или попали в плен в первые же часы сражения. Даже на ужине в Белом доме 19 мая, когда решение о десанте через Ла-Манш было уже принято, и Рузвельт заговорил о наращивании американского контингента в Британии и о том, с чем ему придется столкнуться во время вторжения в западную Францию, Черчилль, как отметил в своем дневнике Кинг, все равно не удержался, «высказавшись со значением: рано или поздно нам всем придется умереть».

Мучили Черчилля и воспоминания о катастрофической Дарданелльской операции, или, как ее называли в Британии, Галлиполийской кампании во время Первой мировой войны, когда он в должности Первого лорда Адмиралтейства настаивал на открытии второго фронта с целью вывода Османской империи из войны. Он надеялся, что эта операция обеспечит британцам морской путь к их союзнику, России. Однако по мере роста числа жертв и потерь – погибло около шестидесяти тысяч военнослужащих союзников – Черчилль стал козлом отпущения и вынужден был покинуть Адмиралтейство. Десятилетиями он не мог избавиться от мрачной тени Галлиполи, следовавшей за ним на каждом правительственном посту, который он занимал. Избежать повторения подобного фиаско – вот к чему он стремился.

Пока генералы и политическое руководство еще окончательно не утвердили конкретные параметры операции «Оверлорд», Черчилль находил способы тянуть время и уклоняться от принятия окончательного решения. В послевоенные годы, однако, он всячески противился осуждению за то, что откладывал операцию, которую американцы считали столь необходимой. Он писал, что еще при подготовке первой со своим участием конференции в Белом доме сразу после Перл-Харбора он «всегда считал, что она – решающее наступление на оккупированные Германией страны – единственный способ выиграть войну и что в качестве даты ее проведения должно быть выбрано лето 1943 года». Не терпящий критики Черчилль давал отповедь инсайдерским источникам, продвигавшим «ложное представление» о его противодействии операции. После того как война была выиграна, и он выдержал постоянные обвинения в колебаниях, Черчилль отбивался, используя самое мощное личное оружие – английский язык.

В ходе майского визита Черчилль принял участие еще в одном заседании Тихоокеанского военного совета. Как и годом ранее, совещание 20 мая призвано было информировать его участников – представителей, занятых в боевых операциях в Тихом океане восьми стран Объединенных Наций, – о ходе войны. Но, в отличие от июня 1942 года, когда всеобщее настроение после падения Тобрука было подавленным, в 1943 году настрой на улучшение ситуации стал более уверенным.

В какой-то момент министр иностранных дел Китая и брат мадам Чан Кайши Сун Цзывэнь (на Западе он известен под именем Т. В. Сун) напрямую схлестнулся с Черчиллем в вопросе о боеспособности британских войск на различных театрах войны. Воинственно выставив вперед локти, он вопрошал: «Как могут англичане, которые так слабо сражались в Малайе, вести такие великолепные сражения в Африке?» Премьер-министр энергично отбивался, утверждая, что, по его мнению, никто из союзников не должен вмешиваться в повседневный подбор кадров и связанные с этим вопросы. Если Рузвельт во время войны неоднократно выступал на стороне Китая, у Черчилля складывалась иная репутация по отношению к китайцам, и она вела к конфронтации.

Воспользовавшись присутствием в Тихоокеанском военном совете высокопоставленных представителей из стран Британского Содружества наций, Черчилль созвал заседание Британских доминионов. Кинг настаивал на том, чтобы доминионы – Канада, Австралия, Новая Зеландия, Южная Африка и Индия – были поименно названы в обращении премьер-министра к Конгрессу. Черчилль, однако, был тверд в своем мнении, что, говоря «мы», он имел в виду Соединенное Королевство и Соединенные Штаты. И хотя премьер-министр вещал почти час, лишь в пяти минутах его выступления участники встречи услышали что-то новое. Лорд Галифакс в этой связи написал: «Никогда я не встречал человека, столь влюбленного в слова, особенно в свои собственные».

Галифакс редко упускал возможность уколоть человека, к которому он относился без особой приязни. После выступлений премьер-министра на Тихоокеанском военном совете и на заседании доминионов посол на приеме у себя в здании британского посольства обнаружил, что является хозяином вечера, организованного Черчиллем, чтобы ублажить Гопкинса. Прием включал в себя торжественный ужин и – поверите ли – показ мод, устроителем которого была жена Гопкинса Луиза, бывший редактор журнала Harper's Bazaar. Черчилль хотел вернуться домой, в страну, где одежда, как и многое другое, распределялась нормированно, с модными американскими вещами для жены и дочерей – джентльменский жест, начало которому он положил еще во время своих первых визитов в Вашингтон. Облаченные в янки-моду модели вышагивали по подиуму практически весь вечер, что дало Галифаксу еще один повод для язвительного замечания: «Я не видел причин, по которым это шоу должно было когда бы то ни было завершиться, и оно на самом деле продолжалось до половины второго ночи». Для Рузвельта, избавленного от необходимости развлекать гостя, этот вечер выдался свободным. В соответствии с президентским календарем он поужинал один у себя в кабинете и отправился спать вскоре после девяти.

В пятницу 21 мая, за исключением короткого совместного обеда, Черчилль и Рузвельт занимались каждый своими делами. В конце дня они провели формальное совещание с начальниками своих штабов для знакомства с проектом принятого их военными советниками решения. Они задавали военным вопросы об использовании Азорских островов, о возможности рейдов бомбардировщиков с территории Британии, о нанесении странам оси поражений во Франции, на бирманско-китайской сцене и в будущих операциях в Тихом океане. К концу обсуждения боевых действий в Европе Черчилль заявил, что нужно будет придумать новое кодовое название для военных действий после запланированного вторжения в Сицилию – операции, получившей кодовое наименование «Хаски».

Операция «Хаски» началась через семь недель – 9 июля – и командовал ею генерал Эйзенхауэр. Военачальник и мастер слова, Черчилль предвидел следующие бои и хотел присвоить им подходящие названия. В его понимании они должны были быть сильными и яркими, и в одном случае он воспротивился предложенному для бомбардировочной миссии названию «Операция „Мыло“». Он считал зоной своей ответственности как общую картину, так и отдельные мазки.

На этом заседании, четвертом из шести, когда политические лидеры совещались со своими генералами, военные сосредоточились главным образом на конкретных планах будущих сражений и операций. Решение этих острых вопросов чуть было не привело союзников к конфликту – обе стороны отстаивали свои аргументы в пользу проведения или непроведения тех или иных операций. Брук опасался, что Черчилль или Рузвельт не согласятся с совместным планированием, «и вновь вскроются разногласия, примирить которые удалось с таким трудом!». Этого не произошло, и в войне внутри войны наступило временное, с трудом достигнутое перемирие.

По возвращении из Шангри-Ла Черчилль сказал Кингу, что следующие выходные он планирует отдыхать в