Господин Черчилль в Белом доме. Нерассказанная история премьер-министра и двух президентов - Роберт Шмуль

Генри Моргентау стал министром финансов годом позже. У Сэма Рейберна шел первый (из трех) срок в качестве спикера Конгресса. Присутствовал на совещании и адмирал Леги, который впоследствии написал у себя в дневнике: «Разговор за ужином шел о войне и послевоенных перспективах». Черчилль на время переместился в другое место, но он по-прежнему был одержим тем, что и привело его на пост премьер-министра в 1940 году. Любой возможностью нужно пользоваться.

Когда утром 12 сентября частный поезд Черчилля подъехал к железнодорожной станции вблизи Гайд-парка, его там, как обычно, встречал Рузвельт. Проблема в этот раз, однако, состояла в том, что по какой-то причине – проспал? не был одет? все еще диктовал? – Черчилль из вагона не вышел. Как писал в тот день у себя в дневнике Уильям Хассет, Рузвельт «отвез миссис Черчилль в дом и вернулся на станцию за премьер-министром, которой после еще одной задержки наконец-то вышел из поезда».

Сам Черчилль в своих мемуарах однодневному пребыванию в Гайд-парке уделяет единственное предложение и никоим образом не объясняет задержку с выходом из специального поезда, который, по словам Хассета, был просторнее и элегантнее, чем президентский поезд «Фердинанд Магеллан». Черчилль только пишет, что он «прервал поездку на поезде, чтобы попрощаться с президентом Рузвельтом и оказался таким образом вместе с ним в Гайд-парке, когда началась высадка союзных войск в Салерно, получившая название операция «Лавина» (Avalanche). Важную дату в семейном календаре – 35-ю годовщину свадьбы с Клементин – он даже не удостоил упоминанием. Рузвельт же за ужином поднял тост за супругов, прежде чем отвезти их к вечернему поезду. Не пишет Черчилль и о своем «культурном багаже». Вновь по просьбе Гарримана голливудские студии подарили Черчиллю и его семье пять новых картин: «Клаудия», «Небеса могут подождать», «Священные узы брака», «Дождливая погода» и «Зимний сезон». Первые три были комедии, последние два – мюзиклы. Доказательством влияния Гарримана в Голливуде служит тот факт, что «Клаудия» и «Зимний сезон» в прокат к тому времени еще не вышли и стали доступны широкому зрителю только в конце 1943 года.

Дейзи Сакли, писавшая ранее в дневнике, что Черчилль привез с собой для пополнения коллекции Рузвельта еще две свои книги в специальных красных кожаных переплетах с автографами автора, нашла способ по-своему ответить на этот дар. Она преподнесла Мэри Черчилль свою, написанную в соавторстве, книгу 1942 года «Подлинная история Фалы». Этот экземпляр рассчитанной на юношескую аудиторию книги был особенный – на нем кроме подписи Сакли стоял еще и автограф президента.

Как и ее брат Рэндольф, Мэри последовала по стопам отца и тоже стала литератором. Выйдя в 1947 году замуж за видного политика-консерватора, в течение десятилетий занимавшего различные посты в правительстве Кристофера Соумса, Мэри Соумс стала успешным писателем, специализирующимся на документальных книгах о жизни своих родителей. В поездке в Канаду и Америку младшая дочь Черчиллей по сформировавшейся у нее годами ранее привычке вела дневник. Ее записи 1943 года включают в себя острые, проницательные наблюдения о двух посещениях Гайд-парка, а также о пребывании в Вашингтоне.

Непосредственно перед прибытием вместе с отцом из Канады в Гайд-парк 12 августа она написала, что вместо «наших чудесных Mounties[8] охрану нас теперь взяли на себя сотрудники Секретной службы США». Президентские охранники, на ее взгляд, «выглядели и вели себя, как преступники – настолько грубо, что напугали меня до смерти». Свое первое впечатление о Рузвельте она выразила словами «захватывающая личность», а миссис Рузвельт назвала «замечательным, благородным человеком». Однако, после проведенного с президентом времени в Квебеке и в Белом доме, она стала в своих оценках более придирчивой: «…он полон магнетизма и очарования – его теплое отношение ко мне навсегда останется в моей памяти. Но он любит много говорить – и иногда это становится утомительным. Впрочем, иногда слушать его интересно и забавно».

Во время однодневной остановки в Гайд-парке 12 сентября – за три дня до своего двадцать первого дня рождения – она продолжала наблюдать за хозяином поместья, человеком, разительно отличающимся от ее отца. Приведенные ею характеристики рисуют неоднозначный портрет: «Он предстает в одно и то же время идеалистом, циником, человеком душевным и щедрым, искушенным и наивным, мужественным, жестким, вдумчивым, очаровательным, нудным, тщеславным, умудренным, культурным». И делает вывод: «Должна признаться, что он заставляет меня смеяться и в то же время может наскучить».

И если главнокомандующего американскими вооруженными силами этот младший офицер британской армии оценивала пристрастно, на своего отца она смотрела глазами любящей и преданной дочери, испытывавшей «золотую вершину моей жизни». После обеда они лежали на траве – шестидесятивосьмилетний Черчилль «грел свое пузо» – и отец, незаурядный живописец, описывал дочери «цвета, которые он использовал бы, будь у него сейчас под рукой палитра с красками, и говорил о мудрости создателя, сделавшего небо голубым, а деревья зелеными – все было бы далеко не так красиво, если бы было наоборот».

Десятилетия спустя в своей первой книге она вспоминала этот сентябрьский приезд в Гайд-парк – «день прошел чудесно» – но в то же время внесла свои пояснения в замечания Клементины о президенте. По ее словам, мать «так никогда и не попала под могучее очарование Рузвельта, очень быстро поняв его необузданное личное тщеславие». Привычная к аристократическим нормам поведения, потомок графского рода Клементина с трудом переносила, что президент стал называть ее «Клемми» чуть ли не на второй день знакомства. «С его точки зрения, это был комплимент, – писала Мэри, – но для моей матери использование при обращении уменьшительного первого имени – ее собственного или чьего бы то ни было еще, считалось привилегией, знаком тесной дружбы или давнего знакомства».

Не одной Клементине не нравилась та фамильярность, которой президент пытался добиться укрепления личных отношений с другими людьми. Накануне атаки на Перл-Харбор лорд Галифакс, урожденный Эдвард Вуд, был вызван в Белый дом и рассказывал: «Президент осведомился у меня, называют ли меня друзья Эдвардом или каким-то уменьшительным именем, сказав, что будет называть меня Эдвард. Я ответил, что невероятно польщен и едва удержался от того, чтобы сказать ему, что стану называть его Фрэнки!» Американский политический этикет, в особенности практикуемый демократами, всегда стремился сократить дистанцию между людьми – даже приехавшими из других стран и привыкшими к иным стандартам протокола. (Как мы уже говорили ранее, один американец отверг поползновения Рузвельта к фамильярности – Джордж Маршалл. «Генерал Маршалл» никогда не был «Джорджем».) Сдержанное отношение Клементины к Рузвельту носило личный характер, в то время как настороженность Элеоноры к Черчиллю основывалась как на личных, так и на политических причинах, в частности его пристрастии к