Фронтовая бригада "Огонек" 1942 - Юрий Лермонтович Шиляев

— Застоялся богатырь, выходи в лесную ширь, хватит на печи лежать, пора силушку размять! — пели мы, а гири взлетали и опускались, перекидывались от Вовы к Михалычу и обратно. — темной тучей враг идет, смерть и горе нам несет. Точат острые клинки, наступают чужаки. Встанем крепкою стеной, примем этот грозный бой! Мы накажем супостата, ждет из страшная расплата!

На втором куплете песни каким-то невероятным кульбитом Михалыч оказался на плечах Вовы и гири теперь летали вверх и вниз.

— Соберемся брат за брата, ждет врагов в бою расплата! Их накажем мы мечом, нам преграды нипочем…

«Не простыли бы», — с беспокойством подумал я, уже на припеве.

— Время силе разгуляться, под напев Бояна драться, мы плечами поведем, вражью рать с земли сметем. Тяжкий гром ударит в щит, враг от страха задрожит. Наша удаль рвется в бой, защитим свой край родной!

Зрители хлопали, лица были радостными. Улыбки, смех. А у меня душу завязывало узлом. Сколько их останется в живых? Кто их них доживет до Победы? А кто сгорит заживо в самолете? Кто погибнет, прошитый очередью Мессершмита?..

— Дядя Ёся, дальше я. Объяви как-нибудь красиво. Мол, хотим поздравить летчиц с праздником, — попросил я нашего настройщика.

— Если опять девочек плакать заставишь, уши надеру, — сердито проворчал Иосиф Самуилович и пошел объявлять следующий номер.

Нет, он точно не здоров, надо будет дать ему отдых.

— Дорогие женщины! Этот праздник для вас, и эта песня про вас! — объявил дядя Ёся, снова удивив меня непривычной для него лаконичностью.

Водители, механики, заправщики — среди обслуги аэродрома были мужчины. Но летный состав и техники-механики в основном женщины.

Пальцы нажимали клавиши и кнопки, руки растягивали меха, я смотрел на зрительниц с платформы тягача и пел:

— Вчерашние школьницы, цвет со дворов, ушли добровольцами против врагов. Машины из дерева, ткань да струна, учебный биплан им вручила война. Кабины открыты, морозы секут, здесь нет парашютов, здесь бомбы везут…

Немного изменил аранжировку, у меня песня звучала более мягко, более мелодично, чем в оригинальном исполнении фольк-группы «Рать». Зрители буквально впитывали слова и звуки, стояла невероятная тишина.

— Кабины открыты и вражеский шквал, но девичьи руки сжимают штурвал. Ни толстой брони, ни надежных кабин, лишь рваный брезент среди черных глубин…

Словно расстроившись, солнце пряталось за тучи. На лица зрительниц легли тени.

— Сквозь пламя зенитов и бешеный бой девчонки вели свой безжалостный бой. Моторы глушили у самой черты, срываясь без звука с ночной высоты.

Я смотрел на зрительниц и видел: действительно, девчонки. О чем говорить, если командиру авиагруппы — майору Расковой — было на сегодняшний день всего лет тридцать. В моей прошлой жизни тридцать лет — это почти детский возраст. В тридцать лет девушки в том далеком двадцать шестом году даже о семье не всегда думают. Чаще живут в свое удовольствие, делают карьеру, танцуют в ночных клубах, посещают салоны красоты.

— Лишь ветер вращал, как зловеще гудел и враг в блиндажах от бессилья сидел. Прожекторы небо кромсают на части, зенитки забили огнем свои пасти. Любая искра и фанера сгорит, но в девичьем сердце стальной монолит…

Девочки, дорогие мои девочки… Действительно, вчерашние школьницы, многим бы еще в куклы играть! Им бы ходить на танцы, гулять бы по парку с парнем, радоваться букетику ромашек. Краснея, длиться с подружками переживаниями, рассказывать о первой влюбленности и первом поцелуе.

Они слушали мою песню и не плакали, но, глядя на них, плакать хотелось мне. Я не плакал, но был так близко к этому…

— Когда мне покажется, выхода нет, и руки опущены, меркнет весь свет, я вспомню девчонок из той эскадрильи — они без брони побеждали и жили, — я перестал играть и последний припев пропел очень чисто, высоко и в полной тишине:

— Ни толстой брони, ни надежных кабин, лишь рваный брезент среди черных глубин… Сквозь пламя зениток. их бешеный вой, девчонки вели свой безжалостный бой…

Аплодировали долго, но начали не сразу. Кажется, летчицы были какое-то время в шоке. Проживали и переживали песню. Я повернулся к своим и увидел, что дядя Ёся плачет. Капуста и Зайцев стоят хмурые. Зинаида Ованесовна то и дело прикладывает к глазам платок. Вова, не понимая, в чем дело, шмыгает носом. Не хватало еще, чтобы он заревел!

— Быстро собрались и продолжаем концерт! — скомандовал я. — Капуста, Зайцев, теперь ваша очередь. Давайте!

Иосиф Самуилович взял скрипку, но не удержался, проворчал тихонько:

— Ой-вэй, выжимать из людей слезу хорошо нищему на паперти, — и сердито посмотрев на меня, отвернулся.

— Ничего, сейчас парни смешить будут! — огрызнулся я и заиграл — весело, задорно.

— Зеленою весной под старою сосной с любимою Ванюша прощается, — запел Вацлав.

— Кольчугой он звенит и нежно говорит, — продолжил Зайцев и дальше Вацлав густым голосом:

— Не плачь, не плачь Маруся-красавица!

Припев куплетисты спели дуэтом:

— Маруся… молчит и слезы льет, от грусти… болит душа её! Кап-кап-кап, из ясных глаз Маруси капают слезы на копье. Кап-кап-кап, из ясных глаз Маруси капают слезы на копье.

Следующий куплет пел Лева:

— Студеною зимой опять же под сосной с любимою Ванюша встречается, кольчугой вновь звенит и нежно говорит, — и Вацек за Ванюшу:

— Вернулся я к тебе раскрасавица!

Слышался смех, возгласы зрителей, а парни пели:

— Маруся… от счастья слезы льет, как гусли, душа её поет! Кап-кап-кап, из ясных глаз Маруси капают, — Лева, — капают, — Вацек почти басом, — капают слезы на копье, — последнюю строчку вместе. — Кап-кап-кап, из ясных глаз Маруси капают… — Зайцев, — сладкие… — Капуста, — капают прямо на копье!

Закончив петь, куплетисты поклонились, но аплодисменты не смолкали и они еще два раза «выходили» кланяться.

Я кивнул Зинаиде Ованесовне. Иосиф Самуилович взял скрипку грациозно взмахнул рукой — смычок тронул струны.

— Где это было? Когда это было? В детстве, а может во сне? Аист на крыше гнездо для любимой свил по весне, — запела наша прима и её голос был совершенно не похож на голос Софии Ротару, пожалуй, моей самой любимой советской исполнительницы.

У нашей примы песня получалась другой, но ничуть не хуже.

— Чудился мне он и в странствиях дальних символом верной любви. Люди, прошу, не спугните случайно аиста вы…

В припеве мы с Вацлавом тихонько подпевали Зинаиде:

— Люди, прошу вас, потише, потише! Войны пусть сгинут во мгле! Аист на крыше, аист на крыше — мир на земле!

— Аист на крыше гнездо с аистенком ночью и днем бережет, ну а в том доме под крышей девчонка счастья так ждет. Люди Земли нашей светлой и чистой, —