Стать Человеком. Мемуары - Таисия Арсентьевна Устименко

необходимые вещи. Часто я бывала на уроках труда в мастерских, где ребятки трудились, строгали, пилили, одним словом, с большим интересом работали. Ещё нашей школе помогали в то время из политотдела, были учащиеся в школе, родители которых работали в политотделе. Не раз мне трудоведы предлагали, чтобы для моей домашней надобности сделать мне какую-нибудь скамеечку, табуретку, на что я категорически отказала, и чтобы они никогда не предлагали. В бухгалтерии при поселковом Совете, мне всегда бухгалтер напоминал, чтобы отпущенные деньги для школы я расходовала, а то кончается год и их могут снять. А я всё как-то экономила. Это я записываю вот почему. У нас в 1й школе 10-летке был директор школы товарищ Никитин член партии, до своего заведования я работала у него в школе. Вот когда нужно было кого-то послать заведующим школой во 2ю пятилетку, то он там в г. Шахтах предложил мою кандидатуру и заверил, что я с этой работой справлюсь. Когда мне он привез из Шахт это назначение, то я и молила, и просила не назначать меня, но он, т. Никитин, меня уговорил и сказал, что будет во всем мне помогать.

Что и говорить, трудно мне было. Не так трудно с детьми и со школьным хозяйством, как особенно с учительским коллективом. У нас в большинстве были учительницы, с мужчинами как-то у меня всегда была договоренность, это и с трудоведами, и с физкультурником, и 2 учителями, а вот учительницы могли создавать всякие склоки, что мне очень было трудно их приводить к порядку. Правда, этих склочниц было 1—2, но, как говорится, в стаде поганая овца заведется, всё стадо перепортит. И вот на этой почве, я весь год т. Никитину всё галдела, что год доработаю, а потом пойду в какую угодно начальную школу рядовым учителем. И, видно, я уж ему так надоела, что он сказал мне, что обещает там в Шахтах добыть зав. школой, да, возможно, и партийного, а я же была беспартийной. И вот закончились у нас экзамены по 4м классам, ещё не во всех классах, как прибыл из Шахт новый зав. школой. Он должен был у меня принять школу, и уже летом, этот зав. должен произвести ремонт, подготовить школу к учебному году. Когда он приехал, то дней 5 жил у меня, вернее, ужинал, так как на обед я домой не ходила, и отдыхал днем и ночью. И вот при передаче школы он меня чуть-чуть не обсчитал на 800 руб. Когда я с бухгалтером пос. Совета за неделю до появления нового зав. подсчитывала, он у меня находил 1200 р. излишки, которые нужно было по смете, обязательно израсходовать. И вот когда такое получается, я обратилась к бухгалтеру поселкового Совета. И он это дело раскопал, ну объяснил, что получилась какая-то ошибка. Ну, слава аллаху, сдала этому Колесникову школу, принял он и 3 га посеянного в поле урожая. Меня перевели рядовой учительницей в 21ю школу начальную, где был зав. школой Ф.З.Варламов, прекрасный человек и товарищ. Там я проработала 4 года. И вот, слышим и видим, что новый зав. школой Колесников продал наш урожай, приобрел какой-то экипаж и где-то выцыганил пару лошадей. Разъезжает, куда ему только вздумается. Теперь в мастерских трудоведы ему для его квартиры сделали и столы, и разные шкафы, и трудоведы больше работают на зава, чем учат детей. Заболел бухгалтер поселкового Совета, который был при мне, назначен новый. И вот через год работы в школе была ревизия, и было обнаружено, что зав. шк. Колесников и нов. бухгалтер при составлении ведомостей на зарплату работников школы 2й пятилетки делали вымышленные приписки на зарплату и др. расходы, будто бы для школы, уж не скажу именно, что и как, только ревизия обнаружила у зав. шк. Колесникова растрату или перерасходование на сумму 8 тысяч. Вроде, должны были его судить, но только куда-то он исчез из Рудника, ранее отправив тоже куда-то свою семью. Что сталось с ним, плутом и жуликом, не знаю. Да вот, что было обидно, что он же был член партии, и таким оказался проходимцем. Потом уже эта начальная школа 2ая пятилетка была преобразована в неполную сред. школу. Да я в 1938 году по своему желанию уехала из Рудника, перевелась на Кубань в станицу тогда Лабинскую, теперь город Лабинск, а почему я туда попала, там в ст. Лабинской в 1936 году стал работать мой старший сын учителем истории по окончании пединститута в г. Ростове, куда и был назначен. Младший Федя учился в Москве, один год в журналистике, а потом, не знаю, как у него получилось, но перешел учится в пединститут им. Герцена на литературный факультет.

Комментарий, записанный со слов дочери Таисии Арсентьевны, Александры Петровны Ивановой, для меня – бабушки Шуры: «Страх, что Петра заберут: он был офицер царской армии. Когда Федя поступал на работу в органы, там выяснили про это, и не давали ему званий, обвинили в скрытии информации. Боясь за Володю, пустили слух, что он не родной сын Петра Афанасьевича, а вроде как бабушка его нагуляла. Б. Шура очень удивлялась, не могла понять, зачем родители на себя наговаривают. Вокруг них людей забирали, сажали. Их близких друзей предупредили об аресте, и они ночью покончили с собой – повесились. Когда Володя учился в Ростовском педагогическом институте, на историческом факультете, там копались в документах и обнаружили подделку – он год рождения приписал, будто он на год старше, и сделал в шахткоме справку, что он сын шахтёра. Его исключили из комсомола, из института, и отправили год работать в Россельмаш. Их под конвоем водили работать, а он нас с мамой утешал, что мол, получу ещё одну рабочую специальность, и отработав год, сдал 4й курс экстерном на одни пятёрки и закончил институт». См. воспоминания бабушки Шуры в приложении.

На руднике жили мы хорошо, работала я и муж, дети учились, и всё было в норме. Были иногда неприятности по работе, но без этого прожить нельзя. В 1934 г. я с большой болью, и вся моя семья, переживали кончину С. М. Кирова. Книгу «Мальчик из Уржума» и я и ребята читали и перечитывали по несколько раз, а мне как-то особенно жизнь мальчика была понятна, и вот вдруг такой честный, стойкий любимец рабочих и народа, настоящий Ленинец не своевременно уходит в вечность[179]. Много было переживаний в 1937 г. Из всех арестованных, которых мельком, а которых и лучше знала, я не могла бы указать ни одного, заслуживающего недоверия. Возможно, и в то время мы, учителя, мало разбирались, что происходило, но только, услышав о том или другом пострадавшем, горевали. Были хорошо известные для меня, такие, как зауч 1й школы т. Фека, или наш зав. школы 21 Ф. З. Варламов, да уже многих и забыла. Что мне особенно нравилось, и мы с мужем очень часто посещали, это рудничный рабочий клуб им. Ильича, где проводились собрания, встречи с иностранцами и встречи с большим начальством Ростова, Москвы. Приезжали на Рудник т. Орджоникидзе[180].

Кажется, в 1929 или 30м годах происходила чистка членов партии. Ни одного собрания я не пропустила. Было так и интересно, и переживаемо, когда шахтеры по-рабочему подходили к этому вопросу. Было у нас на руднике много друзей, которых пришлось проводить заочно в вечность[181]. Вечная им память – все были люди чести и труда. Пока мой единственный, первый друг, которую я нажила на Руднике, в настоящее время, такая же пенсионерка, больная женщина М. М. К., у которой и личная, и семейная жизнь была тяжелой.

Да, век прожить – не поле перейти…

Надпись почерком Шуры на обратной стороне:

«Школа N1. Я училась в 5-6-7 класс. Рудник Коминтерн, теперешний Новошахтинск. Демонстрация 7 ноября 1937 года».

Возможно, ещё вернусь к годам рудничной жизни, как что-нибудь припомню, а сейчас буду переходить к переезду из Рудника на Кубань. Как это получилось, что я со всей семьей переехала. Когда я работала в 21й школе, то во время зимних каникул