Мы справились, парень: Мемуары - Энтони Хопкинс

Помню, как поднимался на сцену. Кэти Бейтс вручила мне статуэтку. Судя по всему, я произнес речь. Потом мне передали, что среди прочего я сказал буквально следующее: «Мой отец умер ровно 11 лет назад, в этот самый вечер, так что, может быть, он тоже как-то к этому причастен, не знаю».

Потом меня увели за кулисы. Вопросы от прессы. Все прошло хорошо. Я выдержал это почти без всякой тревоги. Для меня это было в новинку. Позвонил матери в Уэльс – около четырех утра по британскому времени. Она была в гостях у своих близких друзей, Ив и Джина.

– Смотрела по телику? – спросил я.

Дурацкий вопрос.

– Конечно, смотрела. Зачем еще мне не спать в четыре утра? Отец бы тобой гордился. Мальчишка с Верн-роуд из Порт-Толбота.

– Да, кажется, я неплохо справился.

Вот и всё.

Я победил свою тревогу.

Глава 21

Голоса в голове

Как-то днем мне позвонил мой агент Эд Лимато[117] из William Morris:

– Привет, Тони. С тобой хочет поговорить Оливер Стоун[118].

– Оливер Стоун? – удивился я. – С какой стати?

– Он снимает фильм про Никсона[119].

– Про президента Никсона?

– Да.

– А я-то тут при чем? – Я никак не мог сообразить, какую роль мог бы получить британец в фильме о Никсоне.

– Он хочет, чтобы ты сыграл Никсона.

Об Уотергейте я, к слову, знал немало – внимательно следил за новостями и последующим падением Никсона. Смотрел по BBC, как он объявляет об отставке, произносит свою длинную, сбивчивую прощальную речь перед сотрудниками Белого дома и напоследок вскидывает руки в знаменитом жесте V[120], прежде чем вертолет уносит его в политическое небытие. Это было в августе 1974 года; неделю спустя я уже был на Манхэттене, играл в «Эквусе», а в местных магазинах приколов вовсю продавались резиновые маски Никсона. И вот 21 год спустя мой агент заявляет, что Оливер Стоун хочет, чтобы я этого Никсона сыграл. Идея казалась полным абсурдом.

– Никсона? Как это? А ничего, что я британец? Стоун что, спятил?

– Нет. Он хочет, чтобы его сыграл именно ты. Примешь звонок?

– Да, конечно.

Оливер перезвонил через 10 минут. Он был где-то в Европе. Раньше мы никогда не разговаривали, но я восхищался его фильмами – «Джон Ф. Кеннеди. Выстрелы в Далласе», «Рожденный четвертого июля», «Взвод»[121].

Разговор вышел коротким. Он не стал ходить вокруг да около:

– Я хочу, чтобы ты сыграл Никсона.

– Никсона?

– У тебя с этим проблемы?

– Вообще-то да. Я британец. Американский актер подошел бы лучше, тебе не кажется?

– Я хочу, чтобы его сыграл ты.

– Ладно. Но почему я?

– Да потому что ты такой же чокнутый, как Никсон. Я читал твои интервью в журналах и газетах – ты там вечно распинаешься про паранойю и кучу комплексов. Это же вылитый Никсон. Слушай, я в субботу буду в Лондоне, остановлюсь в Hyde Park Hotel. Давай встретимся там за завтраком, поговорим.

Он повесил трубку.

Дженни велела мне включить голову. «Даже не думай соглашаться, – твердила она. – Ты же не можешь играть Никсона. Ты просто выставишь себя на посмешище».

Она была права. К тому же, думаю, ее не прельщала сама мысль о моем участии в американских фильмах – и на то были веские причины. Дженни не питала теплых чувств к нашей прежней жизни в Калифорнии, да и вообще к Америке. Она чувствовала себя там чужой. Я понимал ее, но сам был устроен иначе. Я грезил Калифорнией еще мальчишкой. Я обожал суровую необъятность этой страны, напористость и жесткость американцев, их болтовню и бешеную энергию. Все это идеально подходило моей натуре. В Нью-Йорке и в Голливуде я чувствовал себя как дома.

В субботу я встретился с Оливером Стоуном. Утро выдалось зябким. Когда я надевал пальто, Дженни бросила мне вслед: «Не дай себя заболтать. Просто скажи "нет"».

Я пошел через Найтсбридж в сторону Гайд-парка. У памятника Веллингтону вдруг остановился. Задумался о выборе: согласиться на «Никсона» или нет? Остаться в Британии означало и дальше играть в одних и тех же привычных постановках в театре и на телевидении: Чехов, Ибсен и далее по списку. Грех жаловаться – по тем временам я был невероятно удачливым человеком. Но что-то не складывалось. Я не вписывался в эту картину. Меня вечно куда-то несло. И вот у меня на руках предложение поработать с неистовым Оливером Стоуном. Сумасшедший он или нет, я не знал, но ходили слухи, что режиссер он жесткий – отчаянный и безбашенный…

«Да».

Я пришел в отель. Эд Лимато организовал встречу в десять утра в главном ресторане. Я сел за столик и стал ждать. Вскоре вошел Оливер и опустился на стул. Никаких расшаркиваний и розовых соплей. Первое, что он произнес:

– Ну что, струсил, да?

– Нет, – ответил я. – Я его сыграю.

– Вот и отлично.

Ударили по рукам. Дело в шляпе.

– Когда начинаем? – спросил я.

– Через три недели, на студии Sony в Лос-Анджелесе. Но прилетай за две недели – примерки, пробы. Я пришлю тебе видеоматериалы по Никсону. Идет?

– Идет.

Вот и весь разговор. Оливер Стоун никогда не чешет языком понапрасну – просто ставит перед фактом: соглашайся или отказывайся.

Дженни была удивлена и весьма расстроена тем, что я согласился на эту роль. Я понимал ее тревогу, но мне хотелось вернуться в Америку. Так уж вышло.

Спустя 10 дней я улетел в Калифорнию. Я понятия не имел, во что ввязываюсь. Сценарий был более или менее готов. Хороший сценарий, кстати. Но меня швыряло из крайности в крайность. Настроение скакало то вверх, то вниз. Отступать было поздно. Я в деле. Утверждение остальных ролей шло полным ходом. Джеймс Вудс[122] – Холдеман[123]. Дж. Т. Уолш[124] – Эрлихман[125]. Джоан Аллен[126] – Пэт Никсон. Эд Харрис[127] – Говард Хант[128]. Э. Г. Маршалл[129] – Джон Митчелл[130]. Состав подобрался впечатляющий.

Начались примерки костюмов и пробы грима. Оливер Стоун передал мне видеозаписи Никсона. Я пересматривал их со своим фирменным маниакальным упорством: воспроизведение, перемотка, повтор. Разбирал жесты Никсона, его манеру говорить. По ночам крутил записи его голоса в надежде, что звук и картинка просто ввинтятся мне в подкорку.

Иногда мне казалось, что я сойду с ума. На репетициях – никакой отдачи: мои попытки поймать правильный акцент не приносили успеха. Наняли специального педагога. Она продержалась две недели. Эта дама производила впечатление смертельно подавленной и мрачной особы. Вдобавок она была безжалостным надсмотрщиком, помешанным на муштре. Любая ошибка в произношении встречалась вздохом, мученической улыбкой и неизменным: «Нет, нет, нет, все