Мы справились, парень: Мемуары - Энтони Хопкинс

не так. Вы никогда с этим не справитесь». Весь мой сценарий она исчеркала фонетическими пометками – они выглядели как какие-то древние руны. В один прекрасный день я вежливо попросил ее оставить меня в покое. Больше я этого выносить не мог. Напоследок она бросила: «Ну что ж, удачи. Она вам понадобится, дружочек».

Оливер прослышал об этом и позвонил.

– Что стряслось?

Я рассказал.

– Хорошо. Педагог вам не нужен. В пятницу у нас застольная читка. Мой ассистент скажет адрес. Это в Санта-Монике.

И повесил трубку.

Застольная читка. Мать моя.

Ассистент перезвонил – продиктовал адрес и время. Застольная читка – это, по сути, ориентир для режиссера и продюсеров. Актеры просто сидят за длинным столом. Никакой игры не требуется – просто читаешь текст с листа. И все равно меня корежило от одной мысли об этом жутковатом ритуале.

Голоса у меня в голове устроили настоящую трескотню. Ты для этого не годишься…

Утро пятницы. Читка. Ну, поехали. В офисе на верхнем этаже коммерческого здания в Санта-Монике собрался весь актерский состав. Компания что надо. Я, британский актер, оказался среди тяжеловесов американского кино. Ни с кем из них я прежде толком не общался – так, мимолетные рукопожатия.

Я кое-как пробубнил свой текст от начала до конца. Никто, похоже, и ухом не повел. Может, они все оглохли? В святая святых моей птичьей башки все так же щебетали голоса. Сваливай отсюда. Жена была права. Зачем ты вообще на это подписался?

Так прошло два часа.

– На этом всё. Обед. Возвращаемся в два.

Мое чтение никто не прокомментировал. Я вышел из комнаты и двинулся к лифту. Навстречу – Джеймс Вудс.

– Отличный немецкий акцент, – бросил он и скрылся в кабине лифта вместе с Дж. Т. Уолшем.

Я помедлил. Не хотелось ни к кому присоединяться за обедом и за болтовней.

Через минуту я зашел в другой лифт. Следом ввалился здоровенный грузный мужик.

– Привет. Пол Сорвино[131].

Мы обменялись рукопожатием. А что мне еще оставалось? Пока мы спускались на первый этаж я ляпнул какую-то банальность:

– Хорошая была читка.

Сорвино хмыкнул:

– Думаешь? А по мне – полный отстой.

Ну вот. Ничего хорошего это не сулило.

– Можно честно? – спросил Сорвино; я не успел сказать, что прекрасно обойдусь и без этого, как он выдал: – У тебя совершенно не тот голос.

Мы вышли в открытый пассаж и оказались прямо перед греческим ресторанчиком.

– Можно, я составлю тебе компанию? – спросил он.

Мы сели за столик у окна. Сорвино устроился спиной к стеклу. Есть мне не хотелось. Он заглянул в меню. Подошел официант. Сорвино заказал кебаб. Я – кофе.

– Не против, если я буду с тобой предельно откровенен? – спросил он.

– Валяй.

И он вывалил на меня свое мнение:

– Я это говорю для твоего же блага. У тебя все речевые модели совершенно мимо. Я Никсона знаю. Я на нем собаку съел. Паранойя, Уотергейт, его речь о Чекерсе[132] – я знаю о нем очень много. Он был полный псих.

Тут я заметил за окном Джеймса Вудса и Дж. Т. Уолша. Они стояли буквально в 10 сантиметрах за спиной Сорвино, нас разделяло лишь стекло. Они корчили дикие рожи – вываливали языки, косили глазами – и тыкали пальцами в затылок Сорвино. Но весь этот спектакль предназначался мне одному; Сорвино ни о чем не подозревал. Он с чавканьем уплетал свой кебаб – зрелище, при котором я предпочел бы не присутствовать. Пока он методично закатывал меня в асфальт, разъясняя, какую фатальную ошибку я совершил, согласившись играть Ричарда Милхауза Никсона, изо рта у него во все стороны летели куски баранины. Наконец я поднялся, расплатился за кофе и вернулся в офисное здание. Стоило мне шагнуть в лифт, как Джимми Вудс и Дж. Т. Уолш протиснулись следом.

– Слушай, Боров тебя доставал? – спросил Вудс.

– Кто?

– Боров. Твой новый дружок, Сорвино-Потный.

– Похоже на то. Он считает, что я совершенно не гожусь на Никсона.

– И что? Да пошел он. Завидует. Его жирная задница так и не взлетела.

Вернувшись в офис, где была читка, я спросил Оливера Стоуна, можем ли мы поговорить наедине. Мы зашли в небольшой кабинет, и я предложил Оливеру идеальный выход: пусть он меня выгонит. А роль отдаст роль кому-нибудь другому.

Оливер – ни слова в ответ.

– Я не хочу запороть тебе фильм.

Пауза. Потом он произнес:

– Тебе этот жирдяй мозг выносил? Можешь не отвечать. Знаю, что он. Он ведет себя как младенец. Не бери в голову. И – нет, я тебя не выгоню, и сам ты никуда не свалишь. Они на твоей стороне, эти ребята – Джимми, Джей-Ти. Все до единого. Слушай, я же говорил тебе, что ты идеально подходишь на роль Никсона – потому что ты такой же чокнутый, как он. Параноик, трус. Ну и что? Я тоже был трусом, да и остался. Я такого дерьма навидался во Вьетнаме – до конца жизни хватит. Так что, какая бы хрень ни ломала тебя в прошлом – детство там, все эти заморочки, – плевать. Используй. Это твои осколки. А жирдяя – в задницу. Просто вычеркни его.

Я вернулся в офис. Сорвино, видимо, учуял, что происходит что-то непонятное: он вдруг взвился и начал орать, предупреждая всех, чтобы с ним не связывались. Подготовка шла своим ходом: пробы грима, примерка костюмов. Меня по-прежнему мотало из стороны в сторону из-за сомнений, но я твердил себе: по большому счету, все это не имеет значения. Это же кино! Кому какое дело? Развлекуха. Ничего серьезного. Попкорн.

В пятницу после обеда прошли последние проверки в декорациях Овального кабинета. Гримеры из кожи вон лезли, чтобы все выглядели предельно достоверно. Перед самым вызовом на площадку я бросил взгляд в зеркало. Что-то отдаленно никсоновское – но не более того. Черный костюм. Прическа.

«Что ты пытаешься доказать? – спросил я себя. – Что ты – президент Никсон? Да брось». Я не президент Никсон. Это уже какая-то шизофрения. Сумасшедшие иногда воображают себя Наполеоном или Юлием Цезарем. Мне не нужно было им становиться. Достаточно было изобразить его настолько убедительно, чтобы вся история заиграла.

По дороге на площадку – последние проверки – я вдруг ощутил некий сдвиг. Я ссутулился, плечи сами как-то подались вперед. Я вошел в павильон, и все на меня уставились. Оливер Стоун сказал:

– Ну? Я же говорил, что ты – это он. Я еще в Лондоне сказал, что ты такой же поехавший параноик, как старина Ричард Милхауз. Получилось.

– Хм, – сказал Джимми Вудс. – А ведь роль-то не так далека от тебя самого, верно?

Что-то щелкнуло у меня в голове, и дальше съемки пошли как по маслу. Все то время, пока мы делали этот фильм, я ощущал присутствие Никсона – словно он стоял у меня за спиной и подталкивал вперед. В конечном счете я рад, что взялся за