Мы справились, парень: Мемуары - Энтони Хопкинс

– Погоди-ка, ты что, меня тут изображаешь? Голос у тебя прямо мой.

– Да нет, что ты! – ответил я.

Но когда я уходил с площадки, кто-то из съемочной группы шепнул мне:

– Но ведь изображаешь, да? Джеймса?

– Еще бы, – усмехнулся я.

Джеймс с педантичной точностью выстраивал всё в этих исторических интерьерах и перед каждым кадром непременно делал практически ювелирные поправки, словно наносил легкие мазки кистью:

– Так, цветы передвиньте сюда. Нет, чуть-чуть назад. Стул разверните вот так. Хорошо. Отлично…

Наблюдать за работой великого режиссера для меня до сих пор сродни потрясающему волшебному представлению. Я видел множество режиссерских манер и подходов, но больше всего меня тянет к тем, кто точно знает, чего хочет. Некоторые актеры ноют, когда им почти не оставляют свободы действий, но когда в седле гений, натянутые поводья – лучший друг актера.

Такой дотошный взгляд есть у Гая Ричи, у Стивена Спилберга, у Кристофера Нолана, у Майкла Бэя. Спилберг, кстати, пришел на церемонию, когда я получал американское гражданство в апреле 2000 года. Мне было 62. Он снимал на видеокамеру, как я приношу присягу, и женщина-соседка восхитилась, какая у него замечательная камера.

– Я еще подрабатываю съемкой обрядов бар-мицва, – сообщил он ей.

Стоит мне начать перечислять актеров, которыми я восхищаюсь, – и меня уже не остановить. Тэрон Эджертон был великолепен в роли Элтона Джона в «Рокетмене»[140]. Эд Нортон. Билли Бёрк. Оливия Колман…

И Джонатан Прайс, с которым мы вместе снимались в «Двух папах»[141]. Мы с Джонатаном оба валлийцы: он с севера, я с юга. Тут можно славно развлечься, доказывая, что истинные валлийцы – это южане, а северяне – это…

Впрочем, Джонатан пока своих доводов не привел.

Марк Гэтисс. Сальма Хайек. Майкл Гэмбон. Марк Уолберг. Эмма Томпсон. Джош Бролин. Шон Пенн. Вайнона Райдер. Роберт Дауни-младший. Джуди Денч – пожалуй, лучшая актриса на свете. Сильвестра Сталлоне я знаю не слишком близко, но время от времени мы пересекаемся. Меня всегда восхищала его железная целеустремленность – оставаться сильным, не сдавать позиций, не позволить отдать главную роль в написанном им же сценарии «Рокки»[142] кому-то другому.

Майкл Кейн – еще один ветеран, отдавший ремеслу всю свою жизнь и прошедший дистанцию до конца. Как и я, он понял, что кино позволяет жить полнее, чем театр; в его случае это означало коллекционирование живописи (он как-то обмолвился, что больше не может позволить себе играть в театре – у него появилась жгучая потребность купить Ван Гога). Я, разумеется, восхищаюсь и теми, кто по-прежнему служит театру, – как, например, великий Иэн Маккеллен. Я был счастлив сняться с ним в «Костюмере»[143], фильме замечательного режиссера Ричарда Эйра. Мы с Иэном примерно одного возраста, и он просто неудержим. Не знаю, доведется ли нам еще когда-нибудь поработать вместе. Очень надеюсь, что да. Тот единственный совместный фильм стал одним из самых ярких моментов моей жизни.

После «Никсона» я взялся за еще одну нетипичную для себя роль – в картине «Прожить жизнь с Пикассо»[144]. На роль испанского мачо и бабника я подходил не слишком, но сам художник меня бесконечно завораживал, и я обожал слушать истории о нем. Вот одна из них: Ричард Бертон пригласил Пикассо на обед, и тот заявился с целой свитой. Бертон не говорил ни по-испански, ни по-французски и заметно нервничал при мысли, что придется оплачивать банкет на такую ораву. Зря волновался. Когда принесли счет, Пикассо набросал рисунок на салфетке и протянул ее официанту – одним росчерком карандаша с лихвой покрыв всю сумму. Вот это я понимаю – шик.

Однажды Пикассо привез свою молодую подругу Франсуазу Жило[145], которая и сама по себе была блестящей писательницей и художницей, в трущобы Монмартра. Они пришли навестить старуху, умиравшую в своей сырой, промозглой каморке. Ее тело гнило заживо. Зубы давно выпали. Пикассо поцеловал ее и оставил немного денег.

Уходя, Жило спросила:

– Зачем вы познакомили меня с этой женщиной?

– В 1901 году мой друг, испанский поэт Карлес Касагемас[146], покончил с собой из-за ее красоты, – ответил он.

* * *

Мама тогда разменяла девятый десяток и жила одна в Уэльсе. Как-то мне позвонили с предложением дать интервью для телепрограммы 60 Minutes, и продюсер поинтересовался, не соглашусь ли я провести съемку в Уэльсе. Они хотели поговорить и с мамой – включить ее в сюжет. Она согласилась; ей сделали макияж, уложили волосы. Ведущий держался так деликатно, что мама чувствовала себя совершенно свободно. Съемки проходили прямо у нашего старого дома на Верн-роуд.

И вот Сэм Аррут – тот самый солдат, которого мой отец когда-то подбросил до замка, – сидел у телевизора в своем доме в Майами и смотрел этот выпуск. Он узнал дом, узнал маму и вдруг сообразил, что мы – это часть той самой истории в Уэльсе, случившейся полвека назад. Он нашел меня через моего агента, а когда я вернулся в Калифорнию, они с женой прилетели ко мне в гости. Мы провели чудесный день, вспоминая отца и то далекое лето в Уэльсе.

* * *

После съемок фильма о Пикассо я оказался в числе претендентов на роль в одном проекте – что-то про дикую природу. На ту же роль рассматривали Роберта Де Ниро и Дастина Хоффмана, и нам всем заботливо дали это понять. Я рассчитывал получить ответ к определенному дню. Следующим утром сам позвонил агенту.

– Есть новости? Срок был вчера.

– Все еще ждут, пока Бобби или кто-то там еще соизволит определиться, – сказал он.

– Ну вот что, – сказал я. – Позвони им и передай: спасибо огромное, но довольствоваться объедками с чужого стола я не намерен. Я уезжаю в Аризону к друзьям.

Я сел в машину и поехал в Финикс. Добрался часам к семи вечера. И меня накрыло невероятное чувство покоя. Мне больше не нужно было думать об этих людях. Не нужно было гадать: нравлюсь ли я им? Дадут ли мне роль?

Я лежал в ванне – собирался на ужин с друзьями, – когда в дверь номера постучали. Приятель крикнул:

– Тони, возьми трубку! Тебя агент разыскивает.

Агент был на седьмом небе от счастья.

– Привет, Тони, роль твоя. И денег дают больше. Слушай, тебе бы почаще отказываться.

Продюсеры передали, что хотят сменить название фильма – рабочее, мол, звучит скучновато. А вскоре мне приснился сон: утес, причудливые скальные выступы. Проснувшись, я позвонил агенту:

– Если им нужно название – пусть будет «На грани»[147].

Вскоре он перезвонил. Продюсеры сказали: «Надо же, мы как раз сегодня утром пришли к тому же».

Не успел я оглянуться, как мы с Алеком Болдуином[148] уже готовились к съемкам в Канаде. Позади были «Никсон» и