Мы справились, парень: Мемуары - Энтони Хопкинс

лез, чтобы помочь моей матери, когда я перевез ее в Лос-Анджелес из Уэльса. Ее верные друзья Ив и Джин Уильямс делали все возможное, но у них были свои семьи. Мама полюбила Калифорнию – казалось, она там оживала, просыпалась заново. А еще она полюбила Берни, его жену и всю семью Гринспунов.

Как-то на выходных мы повезли маму в Лас-Вегас на Зигфрида и Роя – она была от них без ума. В отеле я пожелал маме спокойной ночи и открыл дверь номера, где мы жили со Стеллой. Увидел ее – и почувствовал, как лицо само расплывается в улыбке. Я был так счастлив ее видеть. Она подняла глаза и улыбнулась мне в ответ. Я всегда обожал эту улыбку. Я называю ее голливудской.

– Что? – спросила она, озадаченная выражением моего лица.

– А давай поженимся, – сказал я.

– Поженимся? – переспросила она. – Это с чего вдруг?

Я знал, что Стелла никогда не хотела замуж. Она дорожила своей свободой. Но со мной, убеждал я, у нее будет и компания, и свобода – потому что я и сам дорожу своим одиночеством. Нам хорошо вдвоем. Нам нравятся одни и те же вещи. Мы умеем вместе дурачиться. Рядом друг с другом мы становимся лучше. Нам определенно стоит пожениться.

– Ну хорошо, – сказала она.

– Хорошо? – переспросил я.

– Да.

Свадьба прошла чудесно – скромная церемония в доме в Малибу, где нас обвенчали пастор и буддийский монах. Матери никогда не нравились женщины, которых я выбирал. Но Стелла сразу пришлась ей по душе. Очень скоро они стали лучшими подругами.

На вечеринке я с наслаждением наблюдал, как мать болтает с Микки Руни[151], а родственники Стеллы общаются с моими агентами. Каким же было подарком разделить этот день со столькими старыми и новыми друзьями.

Вскоре после свадьбы мать умерла. Ей было 89. Стелла оставалась с ней до последней минуты. А мне мать в тот день почему-то велела уйти из дома. Думаю, не хотела, чтобы я видел, как она умирает. И я ушел. Часа через два, когда я обедал в ресторане, зазвонил телефон. Стелла сообщила, что мамы не стало.

– А, – сказал я. – Ладно.

– Это все, что ты можешь сказать? – спросила Стелла.

Она плакала. Мне показалось, что моя невозмутимость ее не просто ошеломила – она ее разозлила.

– Ну а что тут скажешь? – ответил я.

Стелла положила трубку и пошла заниматься организацией похорон, наверняка сокрушенно качая головой.

Но именно такая реакция по-прежнему была мне свойственна в моменты, когда, казалось бы, полагалось испытывать сильные чувства. Старый фокус, усвоенный еще в детстве: ничего не показывай. Особенно горе.

На похоронах добрый пастор бубнил и бубнил без конца. Я хотел, чтобы это прекратилось. Сидя на церковной скамье, я чувствовал, что задыхаюсь.

И все же в последующие дни я смог оглянуться назад и осознать, как мне повезло, что мы провели вместе столько времени и что свои последние годы она доживала со мной в одном городе.

А еще я был рад, что она успела увидеть, как я добился успеха. В год ее смерти я получил звезду на голливудской Аллее славы – на той самой улице, по которой гулял в свой самый первый день в Лос-Анджелесе много лет назад. Тротуар из терраццо живо напомнил мне такие же полы из терраццо во времена моей юности – пол на кухне, которым так гордилась мама, и пол в Ассоциации молодых христиан, где я произнес свои первые слова на сцене.

На первом своем выходе я поклялся доказать разочарованным родителям, что они ошибаются.

А на втором благодаря маленькой пасхальной пьесе понял, как именно это сделать.

Терраццо. Терраццо. Терраццо.

* * *

В середине 2000-х мы со Стеллой решили развлечься и сделать совместный проект. Я написал экспериментальный сценарий под названием «Вихрь». Сюжет строился как поток сознания. Сцены никак не связаны друг с другом; всё кажется хаотичным, обрывочным, без единой линии повествования. Плюс фильм внутри фильма. Мой персонаж, сценарист Феликс Бонхоффер, наблюдает за концом собственного существования, не в силах отличить фантазию от реальности. В его сознании вспыхивают и перемешиваются его собственные воспоминания и кадры исторических событий. На протяжении всего фильма его затягивает в водоворот хаоса.

После долгих лет послушного следования сюжетным канонам мне захотелось поиграть и нарушить правила. Я не пытался сделать какое-то громкое заявление. Просто хотел подшутить надо всем подряд, выразить свой взгляд на мир – эдакая трагикомедия абсурда, не значащая ровным счетом ничего. Я с удовольствием играл с иллюзорной природой времени, памяти и сновидений.

Пока я работал над фильмом, мне давали массу советов, которые я благополучно игнорировал. Суть заключалась не в том, чтобы снять обычное кино, рассчитанное на обычный успех. Я хотел, чтобы фильм состоялся по своим собственным правилам. И, мне кажется, так и вышло. Да, он не собрал кассу, и рецензии были так себе, но мне понравился сам процесс, и я не отрекаюсь от этой картины – делать ее было весело. Вообще, когда я смотрю кино, то всегда думаю о том, что происходит за кадром. Когда в финале «Искателей» Джон Уэйн уходит в бескрайнюю прерию, я знаю: прямо за рамкой кадра навалены горы оборудования, кабели, софиты, стоят грузовики и палатки с едой; там замерла невидимая съемочная группа, а великий сварливый Джон Форд ждет нужной секунды, чтобы рявкнуть: «Снято!»

Для меня это великолепная метафора жизни. Рано или поздно прозвучит последнее слово. И эпитафией станет: «Всё! Снято, всем спасибо!» И каждый побредет своей дорогой в свой маленький ящик на холме. В «Вихре» кино стало для меня метафорой самой жизни. Быть может, все это лишь сон? Кто знает.

Увы, хорошего режиссера из меня, похоже, не вышло. Многие актеры становятся отличными режиссерами, но я не из их числа. Мне не хватает объективности. Попробовав себя в этом деле, я стал еще больше восхищаться хорошими режиссерами. Когда я смотрю фильмы Хичкока, меня охватывает трепет.

В «Психо», когда Энтони Перкинс в роли Нормана Бейтса спускается из дома в офис, сцена снята одним кадром. Он хочет пригласить Джанет Ли перекусить. В нем чувствуется какая-то скованность, и ты мгновенно понимаешь: у парня проблемы с женщинами – это первая подсказка. То, как Хичкок снимает дом, безошибочно дает понять – это логово монстра. А в сцене, где детектив заходит в контору проверить гостевую книгу, Тони Перкинс нависает над ним, словно огромная хищная птица, и ты думаешь: «Сейчас этого парня убьют». Гениально выстроенный кадр.

В хичкоковской «Тени сомнения» 1943 года герой Джозефа Коттена приезжает в дом к сестре. Его племянница, которую играет Тереза Райт, в полном восторге – приехал дядюшка Чарли! Она им очарована. Но за ужином, когда суетливая сестра трещит без умолку,