Во власти Скорпиона. Том 6. Финал - Гриша Громм

— Но следствие утверждает…

— Следствие обязано проверить все зацепки, — мягко перебиваю. — Я уважаю закон и готов ответить на любой законный вопрос в законном порядке. А устраивать спектакль под моими воротами не стоит. Делу это точно не поможет.

Молоденькая журналистка проталкивается вперёд:

— Граф, а что вы скажете о смерти губернатора Щеглова? Вы сожалеете?

В ухе тут же: «Разведите себя и Щеглова. Соболезнование — общечеловеческое, вина — отдельно».

— Смерть любого человека — это трагедия, — говорю без запинки. — И если Павел Андреевич мёртв, я, как и всякий порядочный человек, скорблю об этом. Как и вы, надеюсь.

«Если Павел Андреевич мёртв» — вставляю я нарочно. Пусть покрутят в головах эту формулировку. Пусть у кого-нибудь зашевелится сомнение.

— А правда ли, что у вас был конфликт с покойным?

Что за тупой вопрос? Я по сути засадил Щеглова за решётку. Подвох-подвох, ещё и плохо скрываемый.

— У меня со многими бывают разногласия разного характера, — пожимаю плечами. — Это называется жизнь. Лучше подумайте на досуге, кому выгодно, чтобы вы толпились под моими воротами, когда я заявился на пост губернатора, вместо того чтобы искать настоящего убийцу?

Пауза. Вижу, как кое-кто из журналистов переглядывается. Зерно посеяно.

— На этом всё, господа, — говорю. — Благодарю за внимание. Дальнейшие вопросы — через моего адвоката, в законном порядке.

Разворачиваюсь и иду к воротам под нестихающий гвалт. За спиной ещё летят вопросы, но я их уже не слушаю.

В ухе Савельев: «Отличная работа, граф».

— Учусь у лучших, — бросаю тихо и вынимаю наушник.

Во дворе киваю начальнику охраны:

— Выставить людей по всему периметру. Ворота на замок. Никого не впускать без моего личного распоряжения. Если полезут через забор — вежливо разворачивать. Но так, чтобы с первого раза поняли.

— Сделаем, ваше сиятельство.

Всё. Периметр закрыт, пресса за воротами, ближайшие ходы просчитаны. Осталось последнее и самое неприятное дело на сегодня.

Пора потрясти бога…

Глава 21

Поднимаюсь в кабинет, запираю дверь на ключ. Опускаюсь в кресло, кладу руки на подлокотники и закрываю глаза.

Тянусь внутрь себя, к тому месту, где под рёбрами свернулось и дремлет чужое, нечеловеческое. Магическое нутро, что досталось мне вместе с этим телом и покровительством бога. Нащупываю его, как нащупывают в темноте знакомую дверную ручку.

«Скорпион», — зову. Сначала мысленно, потом вслух, негромко:

— Скорпион. Нам нужно поговорить. Немедленно.

Мир кренится. Кресло, кабинет, запертая дверь — всё это утекает куда-то вбок, будто вода в слив, и я проваливаюсь в темноту.

Открываю глаза уже не здесь.

Изнанка встречает холодной бесконечностью. Я стою в исполинском храме, что висит посреди космоса. Колонны уходят вверх, в чёрную пустоту, усыпанную россыпью звёзд, а под ногами гладкий чёрный камень, отражающий чужие созвездия.

В глубине зала, на возвышении, лежит он. Синий, огромный, размером с добрый грузовик. Клешни сложены, хвост свёрнут кольцом над спиной, жало покачивается лениво, будто маятник. Скучает.

— Явился, — раздаётся в голове знакомый голос. — И чего тебе не сидится, смертный? Я отдыхаю.

— Отдыхаешь, — иду к возвышению, не сбавляя шага. — А у меня жену раздувает так, что платья трещат. За полчаса на месяц беременности прибавляет. Так что подвинь своё членистоногое величество и объясни, что происходит.

Хвост замирает. Одна из клешней приподнимается, будто в раздражении.

— Я предупреждал, — цедит бог. — Я говорил тебе, что беременность будет тяжёлой. Разве нет?

— Э нет, — качаю головой и останавливаюсь у самого края возвышения, задрав голову. — Тяжёлая беременность — это когда тошнит по утрам и спина болит. Тяжёлая беременность — это отёки да капризы. А то, что творится с Ольгой, — это не тяжёлая беременность, это катастрофа. Мою жену разрывает изнутри. Ты понимаешь, что при таких темпах она просто не доносит? Её тело не выдержит.

Скорпион молчит. Жало снова покачивается — туда-сюда, туда-сюда.

— Ты кое-чего не учитываешь, — говорю уже тише, но твёрже. — В этом ребёнке — душа прежнего владельца тела. Твоего избранника. Того, ради кого ты всю эту кашу и заварил. А сила в него льётся от Василисы, от её прикосновений. Их тянет друг к другу, и с каждым таким притяжением плод растёт неестественно быстро. Если так пойдёт — я потеряю обоих. И жену, и твоего драгоценного возрождённого. Тебе это надо?

Клешня опускается. В зале повисает тишина — тяжёлая, звёздная.

— Ты давишь на бога, смертный, — произносит Скорпион наконец. — Немногие себе такое позволяли.

— Я не давлю. Я объясняю расклад, — складываю руки на груди. — В твоих же интересах сохранить и мою супругу, и моего сына. Так что кончай изображать оскорблённое величие и говори — что можно сделать?

Хвост распрямляется, жало нависает надо мной, поблёскивая в звёздном свете. С секунду мы смотрим друг на друга — я снизу, он сверху. Потом бог утробно вздыхает, и по всему храму прокатывается гул, будто заворочалась сама пустота.

— Ладно, — роняет он. — Твоя дерзость хотя бы небесполезна. В кои-то веки смертный печётся не только о своей шкуре.

— Итак?

Скорпион приподнимается на лапах. Огромная туша нависает надо мной, заслоняя половину звёзд.

— Проблема не в силе Сольпуги, — говорит он. — Проблема в том, что душа спешит. Она узнала себя, узнала мать, узнала твою жену — и рвётся в мир раньше срока. Ей не терпится вернуться. Каждое прикосновение матери подстёгивает её, и оболочка, которую носит твоя супруга, не поспевает за жаждой души.

— Это я и без тебя понял. Что делать?

— Есть два пути, — жало замирает. — И ни один из них не будет лёгким, смертный. Ни для тебя, ни для тех, кого ты любишь. Выбирать придётся тебе. И цену платить — тоже тебе.

Хочу спросить, что за пути, но бог вдруг замолкает, а звёзды над головой начинают гаснуть одна за другой. Храм плывёт, колонны растворяются, чёрный камень под ногами становится жидким.

— Твоё время здесь вышло, — доносится издалека голос Скорпиона. — Там тебя зовут. Возвращайся, пока не порвалась нить…

— Стой! Какие два пути⁈ — кричу, но меня уже утягивает вниз, в темноту, будто в воронку.

— Сева! Сева!

Кто-то трясёт меня за плечо. Настойчиво, с силой.

Открываю глаза.

Кабинет. Мой стол, мои бумаги, серый рассвет в окне. А надо мной склонилась Ольга — бледная, с покрасневшими глазами, на лице страх. Обеими руками вцепилась в моё плечо и трясёт.

— Слава богу, — выдыхает она и оседает на край стола, прижав ладонь к круглому животу. — Ты живой. Ты меня слышишь? Сева, ты меня до смерти напугал.

— Слышу, — голос хриплый, чужой. Провожу ладонью по лицу. Щетина