Американские трагедии. Хроники подлинных уголовных расследований XIX–XX столетий. Книга XIII - Алексей Ракитин

Два Джеймса Томпсона — отец и сын — после встречи 1 июля 1936 года.

Чтобы не вводить читателя в заблуждение, сразу дадим необходимое пояснение и сообщим, что маленький Джеймс Томпсон полицейских не обманывал и противоречивость его показаний обусловлена вовсе не лживостью мальчика, и вовсе не аберрацией его памяти, якобы запутавшейся между сновидениями и реальностью. Мальчика сбили с толку сами же полицейские, постоянно задавая одни и те же вопросы, но каждый раз немного по-разному, и вольно или невольно подсказывая желаемый ответ.

Детективы умели ловить гангстеров, воров и рэкетиров, но допрашивать детей не умели точно и о специфике получения свидетельских показаний от детей явно ничего не знали. В этом месте автор позволит себе самоцитирование, приведя фрагмент очерка «Красная пожарная машина Мелвина Хорста» [из изданного в июне 2022 года сборника «Американские трагедии. Книга IV»], в котором как раз рассматривается специфика получения от детей и подростков свидетельских показаний при расследовании уголовных преступлений: «Дети не самостоятельны и, в отличие от взрослых, не сознают серьёзности свидетельских показаний при расследовании преступлений. То, что его слова могут запутать расследование или бросить тень на невиновного, волнует ребёнка мало, точнее, такого рода мысли ему просто не приходят в голову. (…) Рационально мыслящий взрослый человек, несомненно, будет озадачен тем, как часто рассказы детей и подростков не соответствуют истине. Многочисленными экспериментами доказано, что лишь по достижении ребёнком 14 лет статистика сделанных им ошибочных утверждений начинает более или менее соответствовать статистике взрослого человека, а до этого дети стабильно ошибаются больше взрослых. Причём если рассматривать изменение этого показателя по возрастам, то можно увидеть, что наиболее неточны в своих сообщениях дети в возрасте 10 лет [до и после уровень ошибочности показаний ниже]. Следует понимать, что склонность детей привирать, или, если выражаться деликатнее, приукрашивать свои показания, имеет довольно тривиальную причину и не является следствием их злонамеренности. Эмоциональная незрелость ребёнка побуждает его искать расположения старших, когда же ребёнок оказывается важным свидетелем при расследовании уголовного дела, то необычность обстановки сбивает его с толку и в значительной степени дезориентирует. Он видит вокруг себя серьёзных, важных мужчин с погонами и пистолетами, они разговаривают с ним внимательно и дружески — такое отношение, разумеется, чрезвычайно льстит самолюбию ребёнка, почувствовавшего внезапно сопричастность серьёзному большому делу. А если ребёнок растёт в неполной семье, без отца, то общение на равных с солидными [«крутыми»! ] мужчинами лишь сильнее кружит ему голову и побуждает любой ценой оправдать возлагающиеся на него серьёзные надежды. Ребёнок будет видоизменять свои показания в угоду допрашивающим его детективам не потому, что он злой и лживый, а просто потому, что он — ребёнок, ищущий похвалы «старших товарищей».

По этой причине — склонности детей и подростков к приукрашиванию и мифологизации показаний — очень важно правильно проводить их допрос. В 1902 году доцент Бреславского университета Уилльям Штерн, исследуя феномен «детского лжесвидетельства», установил, что при ответах на вопросы дети и подростки дают в среднем 30% неверных ответов, причём в 25% случаев юные свидетели признают то, чего не было вообще. Однако в том случае, когда показания даются в форме произвольного самостоятельного рассказа, доля ошибочной информации уменьшается до 5%, что в целом соответствует точности взрослых. Именно эта статистика подтолкнула исследователя к формулированию того правила, что впоследствии иногда стали называть «аксиомой Штерна»: самостоятельный рассказ всегда лучше ответов на вопросы потому, что свидетель говорит о том, в чём уверен.

Иногда «аксиома Штерна» формулируется несколько иначе: ответы на вопросы в ходе допроса всегда хуже самостоятельного рассказа ребёнка, поскольку при формулировании ответов происходит интуитивная подстройка допрашиваемого. В своих последующих экспериментах Штерн наглядно продемонстрировал, насколько велики могут быть границы «интуитивной подстройки» ребёнка. Например, в группе из 44 мальчиков 14 признавались в том, что находили в напитке тот вкус [кислый, либо сладкий], которого тот не имел. 7-летние дети при ответах на вопросы могут подтвердить до 50% несуществующих деталей, но с возрастом этот показатель уменьшается и для 14-летних составляет уже 15%.

Штерн оправданно указал на то, что вопросы зачастую являются наводящими, то есть подталкивают свидетеля к заранее определённым или желательным для допрашивающего ответам. Психолог даже ввёл градации наводящих вопросов, разделив их на несколько категорий в зависимости от степени внушения. Кратко назовём их:

— содержащие вопросы «кто? где? почему?» и изначально задающие ограничение на набор оперируемых образов (например, вопрос «где вы видели мальчика в куртке?» сразу задаёт ответчику ряд ограничений, сообщающих ему, что был некий мальчик, одетый в куртку, и свидетель его где-то видел);

— вопросы «дихотомичные» по своей сути, предполагающие строгий ответ «да-нет» и не оставляющие отвечающему свободу манёвра для объяснения («вы ведь видели мальчика в куртке?»);

— также «дихотомичные» вопросы с разделением «или — или», предлагающие отвечающему выбор или иллюзию выбора («куртка на мальчике была красного цвета или зеленого?» Ребёнок в ответ на такой вопрос, скорее всего, не скажет, что куртка была вообще-то серой… или это была не куртка, а жилет);

— вопросы с неявным указанием на предпочтительный ответ, содержащие вводные выражения «не так ли? не правда ли? не показалось ли вам?» (например: «Мальчик в красной куртке казался испуганным, не так ли?»);

— наконец, вопросы, сформулированные таким образом, что в них в качестве доказанного представляется нечто вовсе недоказанное (например: «Как вам показалось, мальчик в куртке шёл быстрым шагом и постоянно оглядывался потому что плохо ориентировался или же потому, что опасался преследования?» В действительности же мальчик шёл не спеша и вообще не оглядывался.).»

Чтобы закрыть на этом вопрос о свидетельских показаниях Томпсона-младшего и более к нему не возвращаться, имеет смысл сообщить о результатах общения отца с сыном. Мальчик рассказал отцу, что возле кровати стоял высокий худой негр, но Джеймс не видел, чтобы тот наносил удары матери или срывал с неё ночную сорочку. Впрочем, нельзя исключать того, что в действительности мальчик всё это видел, но развившееся в стрессовой ситуации торможение в коре головного мозга заблокировало эти воспоминания и они попросту исчезли, словно и не существовали. Примеры такого рода детской амнезии науке известны — в этом нет ничего мистического или противоречащего человеческой природе.

История убийства Флоренс Томпсон Кастл и странного милосердия убийцы, если только таковое действительно имело место, вызвала всеобщий интерес и вряд ли оставила кого-то равнодушным. В масштабах всей страны случившееся сенсацией не стало, но чикагские газеты следили за ходом расследования внимательно.

Прежде всего полиция обратила самое пристальное внимание на круг общения убитой женщины. Её образ жизни предполагал завязывание большого числа знакомств с самыми разными мужчинами, и если одни из них понимали правила поведения с хостессами, то другие — нет. Изучая близкое окружение Флоренс, детективы установили, что в её жизни мужчины случались. Не то чтобы их было очень много, но они были.

Последним мужчиной, с которым Флоренс поддерживала интимные отношения, являлся некий Зигмунд Шэйп (Sigmund Schape), который предпочитал, чтобы его называли на французский манер Шапэ. После убийства Флоренс он о себе не заявил, очевидно, рассчитывая, что полиции отыскать его не сумеет. Однако в клубе «Palace Gardens» его вспомнили, а работники гостиницы без особых затруднений назвали автомашину, на которой тот разъезжал. В общем, мужчину быстро отыскали и задали необходимые вопросы, повергнув его в немалый трепет.

Зигмунд не стал отпираться и признал свою связь с Флоренс. По его словам, она была очень красивой, уточнённой и художественно одарённой женщиной — работая в клубе, она явно находилась не на своём месте. Её нельзя было назвать распутной или легкомысленной, а потому в возможность случайной связи с опасным человеком Зиги Шэйп, по его словам, не верил.

Собственную причастность к случившейся трагедии он отрицал категорически, настаивая на том, что у него есть alibi, а кроме того — нет ни малейшего мотива для расправы. Флоренс не создавала ему проблем, их связь была удобна им обоим. Причину, по которой он не связался с полицией, узнав об убийстве Флоренс, Зигмунд объяснил просто