Белое движение. Неизвестные страницы Гражданской войны - Александр Никитич Севастьянов

вели двойную игру, целью которой было как возвращение в Россию рабочей силы – простонародья, так и продолжение истребления русской биосоциальной элиты. Приведу выразительную страничку из книги о русских морских офицерах-белоэмигрантах «Узники Бизерты»:

«ОБРАЗЧИК КОВАРСТВА И ЛИЦЕМЕРИЯ

Приводим выдержки из двух документов, появившихся на свет в Москве в один день, 5 апреля 1921 г.:

“Из обращения Советского правительства к руководителям Советов, правительствам зарубежных стран, редакциям газет в связи с возвращением на Родину репатриантов из Константинополя

… В настоящее время после заявления Французского правительства войска генерала Врангеля говорят о возвращении на Родину… Большинство беженцев состоит из казаков, мобилизованных крестьян, мелких служащих. Всем им возвращение в Россию больше не возбраняется, они могут вернуться, они будут прощены, а после возвращения в Россию они не подвергнутся репрессиям” (Центральное хранилище исторических документов, фонд 198, дело 496, лист 103).

И второй документ:

“РОССИЙСКАЯ КОММУНИСТИЧЕСКАЯ ПАРТИЯ

(БОЛЬШЕВИКОВ) ЦЕНТРАЛЬНЫЙ КОМИТЕТ

№ 847 Москва, 5 апреля 1921 г.

Товарищу Дзержинскому.

Выписка из протокола заседания Политбюро ЦК РКП

Слушали: О возвращении в РСФСР врангелевцев.

Постановили: Подтвердить постановление Политбюро о недопущении в РСФСР врангелевцев. Исполнение возложить на тов. Дзержинского.

Секретарь ЦК В. Молотов” (Центральный архив ФСБ России, фонд 1, дело 454, лист 14).

В самом деле, удивительный образец коварства и лицемерия большевиков. Для публики, для прессы, для международной общественности они рисуются великодушными рыцарями, прощающими бывшим врагам все их заблуждения. И тут же – тайное указание подготовить для встречи беженцев мясорубку ВЧК”[225].

Тайное распоряжение продолжало действовать, Дзержинский не сидел сложа руки. Уже в мае 1921 г. и “украинское правительство отказалось принимать пароходы с добровольцами в связи с фактами обнаружения на них оружия, пироксилина, а также “белогвардейцев, продолжавших находиться в контакте с контрреволюционерами”, и потребовало в дальнейшем предварительного согласования с ним всех вопросов, связанных с репатриацией. К вернувшимся накануне принятия этого решения в Одессу на пароходе “София” были применены “все меры к тщательной и индивидуальной проверке и изъятию всех подозрительных элементов”». Легко себе представить, как это все происходило!

Однако напор «диких» репатриантов с одной стороны, а с другой – давление стран, которым русская эмиграция доставляла неудобства (Польша, страны Прибалтики, Финляндия, Турция, Франция и др.) заставляли искать решение проблемы.

26 июня 1921 г. заместитель председателя ВЧК И. С. Уншлихт в докладной записке в ЦК РКП(б) впервые высказал мысль о необходимости объявления амнистии интернированным в Польше и Чехословакии солдатам белых армий. Уншлихт наметил принципы амнистии, которые легли в основу постановления ВЦИК (Декрет «Об амнистии») от 3 ноября 1921 г. Полной амнистии подлежали лица, участвовавшие в военных организациях Колчака, Деникина, Врангеля, Савинкова, Петлюры, Булак-Балаховича, Перемыкина[226] и Юденича, но… только «в качестве рядовых солдат, путем обмана или насильно втянутых в борьбу против советской власти». Они получили возможность вернуться на родину на общих основаниях с военнопленными. В сентябре 1921 г. в поддержку предложения об амнистии солдат бывших антисоветских формирований, находившихся вне пределов РСФСР, высказался нарком иностранных дел Г. В. Чичерин.

А что было делать офицерам? Амнистия-то ведь распространялась только на солдат со званием не выше унтер-офицера, а лица в звании прапорщика, поручика, корнета и выше, а также юнкера, участники кадетских отрядов, военные чиновники амнистии не подлежали.

Кроме того, «к “беженцам, проявившим хотя бы за границей свое несочувствие к советской власти в какой бы то ни было форме”, допускалось применение самых суровых мер наказания, до смертной казни включительно». Этот подход впоследствии был оформлен в виде пресловутой 58-й статьи УК РСФСР, по которой многие репатрианты были расстреляны спустя годы после возвращения.

Что потеряла Россия: поговорим об эмиграции первой волны

Все годы советской власти официальная историография искала в дореволюционном прошлом только пороки и недостатки и успешно воспитала несколько поколений в этом пафосе отторжения от собственных корней, что неудивительно. Удивительно другое: и в наши дни, как ни странно, находятся историки, пишущие о России как о «нерусской империи», в которой на долю русских приходились-де лишь тяготы, протори и убытки, а «выгодополучателями» (слово-то какое мерзкое, нерусское!) являлись некие иные субъекты истории.

У меня на этот счет взгляды прямо противоположные. Мы сегодня сознаем себя русскими, вспоминаем об этом, пробуждаемся как народ только потому, что когда-то у нас была та, дореволюционная Россия. Потому что именно ее наследие заронило в нас некогда семена русской ментальности, прорастающие в органичной и благодатной для них почве русского генофонда. А порой даже не только в ней.

Да, любовь к старой, дореволюционной России очень важна для нас сегодняшних. Только она по-настоящему и позволяет, порой через силу, любить Россию – и послереволюционную, и нынешнюю, постперестроечную. Других оснований мало. Но только эта любовь дает нам надежду, указывает ориентиры в наших усилиях по преобразованию России, по ее обустройству в будущем. Она как камертон, дающий верные настройки.

Уже поэтому необходимо глубоко осмыслить феномен русской эмиграции как часть важнейшей генеральной проблемы: народ и элита.

Общий смысл этой проблемы таков: в 1917 г. русский народ потерял свою «голову», лелеемую тысячу лет, – потерял как метафизически, так и вполне физически. По статистике, лица умственного труда накануне революции составляли всего 2,7 % занятого населения. Примерно половина этого количества эмигрировала, спаслась. Оставшиеся в России, в своем абсолютном большинстве, оказались, включая ближайших потомков, в социальной и культурной изоляции и были так или иначе поражены в правах[227].

Огромная сила разбуженного революцией народа, богатого самородками, била в России ключом. Однако этот феномен был лишен русской преемственности и имел чисто биологическую, а не культурную природу. Он обеспечил ускоренную модернизацию, поразительные технические достижения, но отнюдь не духовный прогресс нации. Потому что русская национальная культура-то по большей части съехала за рубеж – и не вернулась, а продолжала развиваться там в прискорбном отрыве от родины. Интеллигенция, бывшая в России тонюсенькой пленочкой на бушующей магме народной жизни, составила едва ли не восемьдесят процентов всей эмиграции. Вспомним, что не только интеллигенция, но и высший свет Российской империи – были люди творческие, как правило. Отсюда и духовная сила русских изгнанников. Сколько книг здесь было ими написано и издано, сколько произведений искусства создано!

Все это, однако, оставалось недоступно русскому народу в целом, всей России, остававшейся за железным занавесом под властью большевиков. Обильный материал, позволяющий представить себе масштаб культурных потерь, понесенный Россией и русским народом в результате этого, содержится, например, в восьмитомнике «Русское Зарубежье. Хроника научной, культурной и общественной жизни 1920–1975» (М., 1995–2002), а также в книгах французского слависта Ренэ Герра[228], обладающего самым большим в мире собранием печатных