Белое движение. Неизвестные страницы Гражданской войны - Александр Никитич Севастьянов

В результате в Советской России образовался ужасный и роковой для нее разрыв совсем новой и очень многочисленной интеллигенции (к 1989 г. она выросла до 30 %) с национальной традицией. Разрыв этот не преодолели ни оставшиеся в России интеллигенты старой формации, очутившиеся либо в вакууме, либо во враждебном окружении. Ни тем более эмигранты, чье возвращение, в том числе духовное, не состоялось своевременно, как это было в той же Франции в эпоху Реставрации после 1814 г.

Сегодня наступил момент триумфального возвращения изгнанников в Россию – в виде публикаций, исследований и всего того, что сопутствует открытию подобных «затерянных миров». Я могу только позавидовать новым поколениям, для которых открыты сегодня и внутренние и внешние закрома былого культурного могущества нашей нации. Воспользуются ли они ими в полной мере, оценят ли? Насколько целебным для нас станет это возвращение?

Вот вопрос, который мучает меня и не дает покоя: не опоздало ли навсегда «русское возвращение»? Я родился и семьдесят лет прожил в России, и меня одолевает накопленный за эту жизнь скепсис: прирастет ли обратно отрезанная в 1917 г. русская «голова»?

После 1991 г. скепсис только укрепляется неуклонно. Постперестроечное двадцатилетие, когда политические и экономические свободы вроде бы позволили проявиться всем потенциальным силам народа, показало: у нас по-прежнему нет элиты. Есть интеллектуалы, есть олигархи и просто богатые, продвинутые, состоявшиеся люди, есть удачливые жулики и воры, есть власти предержащие… А вот настоящей национальной, биосоциальной русской элиты, стоящей за свой народ, плоть от плоти его, нет. Такой, какой она была в 1812, в 1914 гг. Нет. Не выросла.

Мы, русские в России, пока что по-прежнему – всадник без головы.

Таков диагноз.

Почему разговор о реставрации, или реанимации, или выращивании на пустом месте новой русской элиты неизбежно упирается в разговор об эмигрантах? Потому что у нас нет, не осталось другого подобного эталона, наглядного образца, который сохранялся бы так долго и в таком чистом (!) виде и был бы к нам так приближен во времени, как эмигранты первой волны.

Вот поэтому так важно исследовать русскую эмиграцию как можно подробнее.

А еще это следует делать потому, что русские эмигранты сами страстно хотели именно этого: они жили и работали ради нашей сегодняшней памяти, воспринимали это как предначертание долга. Вспоминаются в этой связи слова Зинаиды Гиппиус: «Мы не в изгнании, мы в послании». Очень точно написал об этом Ренэ Герра:

«Они были уверены, что именно на них, писателей-изгнанников, и на их книги возложена благородная и тяжелая миссия – донести до будущих поколений истинное лицо дореволюционной России. Они одни теперь могли засвидетельствовать и сохранить это культурное наследие, методично попираемое, разрушаемое и искореняемое в СССР»[229];

«Все писатели-эмигранты находились в беспрестанных поисках потерянной России – того, что было в ней лучшего и вечного, ее подлинных ценностей, принесших славу русской классической литературе, последними представителями и посланцами которой они сами и были»[230].

* * *

Наследие русской эмиграции велико и обильно, но оно не предназначалось специально для стран временного проживания, а было ориентировано на российскую аудиторию. И тем не менее художественный Париж невозможно представить без русских художников и писателей-эмигрантов, таких как писатели и поэты Бунин, Цветаева, Шмелев, Зайцев, Ремизов, Георгий Иванов, Ходасевич, Адамович, Набоков, Газданов, Поплавский, Тэффи, философы Бердяев, Федотов, Ильин, Лосский, богослов о. Сергий Булгаков, историк церкви Карсавин, художники Кандинский, Шагал, Ланской, де Сталь, Шаршун, Серж Поляков… Список можно продолжать бесконечно, всех не перечислить.

Не только Париж стал ристалищем русских талантов. Вначале был Берлин – первый «перевалочный путь» для несчастных беженцев из России, вынужденных спасаться от большевистского потопа на Западе; там оказалось в первое время до 500 тысяч таковых. А на Востоке аналогичную роль сыграл китайский Харбин, где тоже в очень сложных, но благоприятных поначалу условиях жили несколько сотен тысяч русских, оказавшихся там во многом благодаря Китайско-Восточной железной дороге (КВЖД), построенной еще при царе. Правда, харбинская эпопея потом закончилась довольно трагично: в 1932-м туда вторглись японцы, в 1945-м – советские войска и китайские коммунисты…

Итак, изучение русской эмиграции, ее образа жизни и плодов ее жизни за рубежом позволяет лучше представить себе, во-первых, качество и масштаб той культурной потери, которую понесла Россия из-за революции и вынужденного выезда из нее многих лучших представителей отечественной интеллигенции. (Это важно для верной и крайне актуальной оценки Октября 1917 г.) А во-вторых, как уже сказано выше, мы можем приникнуть к чистым источникам той русской культуры, которую для своего времени можно было бы считать эталонной – в поучение нам сегодняшним.

Начать разговор на эту тему целесообразно с перечня организационных форм, принятых эмигрантами для сохранения своей национально-культурной идентичности и консолидации.

Едва ли не важнейшую роль в том, что русская эмиграция первой волны, особенно до начала Второй мировой войны, жила достаточно сплоченной жизнью, во многом была одним целым – островком России, оторвавшимся от материка, но сохранявшим все его родовые, домашние черты – была православная церковь. Церковь напоминала эмигрантам о родине, об отчем доме, ведь там звучали знакомые с детства службы, молитвы и песнопения на церковнославянском языке, а на паперти и в саду можно было обменяться воспоминаниями, поговорить о сокровенном. Общение не ограничивалось богослужебной темой, ведь при каждой церкви была библиотека, содержавшая не только церковную, но и светскую литературу. Церковь соединяла в своем лоне все сословия и страты эмигрантов, помогала им в нелегкой судьбе изгнанников, служила стержнем русскости, вокруг которого собирались все они, даже неверующие. Церковь, куда ради общения непременно приходили каждое воскресенье и на церковные праздники, на Рождество и Пасху и т. д., заменяла в изгнании былые светские салоны и клубы. Так было не только в Париже, но и на Лазурном Берегу – в Ницце, в Каннах, где стоят православные храмы. К примеру, в Св. Михайло-Архангельский храм (Канны) приезжал по церковным праздникам писатель Иван Бунин, проживавший неподалеку в Грассе, хотя имел скептический ум и не слишком прилежал церковной традиции.

Русский священник, даже рядовой, был видной фигурой в эмигрантской среде, живым носителем русского слова и духа, помогавшим не только поддерживать национальную идентичность взрослых, но и воспитывать молодое поколение русских. Так, в каждом летнем лагере для юношества, организованном эмигрантами в пяти-шести разных местах во Франции, велись занятия по русскому языку и Закону Божию, был свой батюшка. Со временем подросшие русские дети, связанные памятью об этом общении, создавали свои семьи и, в свою очередь, воспитывали детей в национальной культурной и религиозной традиции.

Конечно,