Чиновник особых поручений Андрей Заблоцкий-Десятовский - Элина Олеговна Захарова

исключении столь спорного момента приобретает совершенно другой оттенок. Во-первых, Заблоцкий навязывал свою волю, свой образ Киселёва помощнику, не являясь при этом непосредственным автором. Во-вторых, проявлялась одна из целей Андрея Парфёновича – стараться не допустить ни единой тени на личность графа, поэтому одним из основных принципов его работы становится тотальный контроль над своими помощниками и их сочинениями. Уже при описании начального этапа деятельности Киселёва Заблоцкий принялся за создание мифологического образа – человека и государственного деятеля почти идеального, без теней на репутации. Очевидна и ещё одна цель – показать только деятельность самого Киселёва, а события вокруг представить как контекст. Этим установкам должны были следовать все помощники. Но поскольку в работе соблюдался строгий последовательный характер изложения, обойти тему взаимоотношений Киселёва с декабристами, полнейшим молчанием Заблоцкий не мог. В итоге, в опубликованной работе появилось крайне осторожное описание проблемы, где внимание преимущественно уделено взаимоотношениям П.Д. Киселёва с Павлом Пестелем. Столь деликатную тему Заблоцкий старался повернуть в пользу Киселёва и обратился к ней только для защиты Павла Дмитриевича от всех озвученных обвинений, когда обнаружилась «революционная роль» Пестеля[897]. В характеристике их отношений акцент сделан на то, что Пестель первым, из-за свойственной ему ловкости, сошёлся со своим начальником, несмотря на многочисленные предупреждения, посылаемые Павлу Дмитриевичу из Петербурга[898]. В качестве оправдания этой связи, автор писал: «это можно объяснить только тем, что даровитая натура Киселёва не только не отталкивала от себя, как-то делают натуры посредственные или бездарные, людей талантливых, но напротив, питала и высказывали к ним сочувствие»[899]. Таким образом, автор одновременно подчеркивал положительные дарования Киселёва, обеляя «тёмное прошлое», превращая самые сомнительные и весьма спорные моменты в пользу Павла Дмитриевича.

Поначалу Гребенщиков работал быстро и к 1877 г. полковник обещал сдать всю рукопись[900]. К назначенному сроку не успел, и Заблоцкий начал торопить помощника, требуя присылки черновых рукописей[901]. Причина постоянной спешки Заблоцкого проста: ему шёл 70-й год, и время, по его словам, «враг, который постоянно наступает из никогда не отступает[902]». Поэтому он постоянно занимался биографией Киселёва и вечно торопил помощников[903].

В фонде Заблоцкого сохранились итоговые рукописи первого тома, написанные Гребенщиковым. Поверх этих беловых экземпляров Заблоцкий вносил свою правку. Проведенный анализ и сопоставление таких исправленных текстов с опубликованной книгой показывают дословное совпадение рукописи Гребенщикова с трудом Заблоцкого за исключением некоторых особых моментов. В большинстве случаев Андрей Парфёнович вносил в текст стилистические правки. Но есть целый ряд фрагментов, полностью вычеркнутых из рукописи, часть из которых имеет непосредственное отношение к Киселёву. Заблоцким были исключены такие характеристики личности графа: «его постоянная сдержанность, легко переходящая в замкнутость… породила раздражительность, переходящую в нетерпимость. Всегда сдержанный Киселёв пользовался всеобщей доверенностью, на которую сам подавался весьма туго; в отзывах своих он был всегда строг, даже несколько резок[904]». Исключение подобных характеристик свидетельство того, что они не отвечали задачам Заблоцкого. Андрей Парфёнович всегда выступал, против подобных обвинений в раздражительности и импульсивности Киселёва, считая их бездоказательными. Поэтому эти фрагменты были исключены. Он не только изымал подобные характеристики, но подвергал коренной правке другие места, если они каким-то образом выставляли Киселёва в неприглядном свете. Например, в рукописи Гребенщикова говорится: «Водоворот придворной жизни всецело захватил Киселёва и унес его в вихрь светской жизни тогдашней Вены[905]». После правки Заблоцкого в опубликованной книге читаем: «Можно было бы предполагать, что тогдашняя жизнь в Вене, праздники, даваемые дворцом, увлекут всецело в свой водоворот молодого флигель-адъютанта. На деле выходило, что светские обязанности занимали Киселёва, насколько это было необходимо в его положении»[906]. Против обвинения в легкомысленности Заблоцкий активно протестовал утверждая, что такими качествами его начальник не обладал[907]. Характер внесённых изменений показывает, что он намеренно правил текст с целью обелить Киселёва. Подобные намерения приводили к противоположному результату, так как, стараясь быть не предвзятым, Заблоцкий поступал с точностью наоборот.

Поскольку сохранившиеся рукописи Гребенщикова практически идентичны изданному тексту, то можно говорить, что опубликованная книга и является окончательной редакцией Заблоцкого, поскольку в её итоговой доработке полковник непосредственного участия не принимал и, как следствие, не мог оспорить правку Андрея Парфёновича. Собственно, судя по их переписке, Гребенщиков и ранее не оспаривал мнение заказчика.

Последнее слово всегда оставалось за Заблоцким, который своими решениями окончательно формировал образ Киселёва, в соответствии с собственным представлениям. Поэтому можно утверждать, что в первом томе Заблоцкий выступил только редактором, задававшим начальную программу книги и принимавшим окончательное решение в вопросах, касавшихся формирования образа Киселёва.

Вторым помощником Заблоцкого стал служащий Министерства финансов Константин Андреевич Бух. С К.А. Бухом, в отличие от Гребенщикова, Заблоцкий был знаком достаточно давно, вероятно, еще по службе в МГИ[908].

Если выбор Гребенщикова автором военных глав, вполне объясним, то объяснить приглашение к работе над книгой Буха затруднительно. Бух занимался написанием третьего тома, посвященного времени пребывания Киселёва на дипломатической службе в Париже. По роду службы Бух не имел отношения к дипломатическому ведомству, и трудно сказать, был ли сведущ в вопросах внешней политики. Впрочем, исходя из повествовательного текста работы, а не аналитического, умения разбираться в тонкостях дипломатии не требовалось.

При разработке этой темы перед Заблоцким и Бухом встала проблема доступа к источникам. Андрей Парфёнович с грустью констатировал: «…к письменным источникам нас допускают». Он надеялся «получить от некоторых дипломатов словесные разъяснения[909]». Но доступ к архивам Министерства иностранных дел был для Заблоцкого закрыт, поэтому материалы, находившиеся в его распоряжении, являлись несколько однотипными. Он понимал эту специфику, но надеялся, что с такими источниками «можно сделать хотя и не подробный, но во всяком случае обстоятельный очерк деятельности Киселёва в Париже»[910]. Среди всех документов третьего тома, Заблоцкий особо выделял дневники Киселёва, бывшие, видимо, весьма содержательными и важными, так как их существование Заблоцкий просил Буха держать в секрете[911].

Как в случае с Гребенщиковым, Заблоцкий составил список, по которому Бух должен был возвращать выданные материалы. Работал Бух почти так же, как и Гребенщиков: он писал главы, а Заблоцкий читал и редактировал[912]. Единственное отличие, в третьем томе каждая отдельная глава освящала один год службы. Вероятно, для Буха, как и для Гребенщикова, Заблоцкий лично написал краткую программу содержания. Правка Заблоцкого носила тот же характер, что и при исправлении рукописей Гребенщикова – убрать все спорные моменты. Заблоцким исключен фрагмент «Жалобы гр. Киселёва на неправильные отношения к нему петербургского кабинета»[913]. В нём речь шла о