Чиновник особых поручений Андрей Заблоцкий-Десятовский - Элина Олеговна Захарова

имеется пустой конверт с надписью, сделанной рукой Буха: «В Русскую Старину. Улики против Андрея Парфёновича Заблоцкого-Десятовского в бесстыжем присвоении себе труда моего, напечатанного в Вестнике Европы, будто статьи его, за подписью его, статьи «Граф Киселёв в Париже»[925]. Но уликой могла служить лишь переписка Буха и Заблоцкого, и тогда объяснимо появление заметок Константина Андреевича на полях некоторых писем, и возможно, сохранение у него каких-то рукописей с текстом третьего тома.

Нельзя сказать, что и первый помощник Заблоцкого – Гребенщиков – был доволен присвоением своего труда. Но его недовольство было всё же меньшим. Он, понимая свое место в разработке биографии, называл себя «несостоятельным подёнщиком»[926].

Сравнение сохранившихся рукописей третьего тома и изданной биографии позволяет говорить также о том, что автором тома – за исключением одной части – был К.А. Бух.

В третьем томе находится глава «Характер П.Д. Киселёва» – наиболее личностная часть всей работы, выбивающаяся из общей объективистской тональности книги. Особенности текста заставляют сомневаться в авторстве К.А. Буха. Автор главы, без сомнения, сам Андрей Парфёнович[927]. Здесь он старался подробно исследовать нарекания, касающиеся личности Киселёва, но увлекался и начинал разбирать порицания, касавшиеся всего управления государственными имуществами. В главе преимущественно использованы три источника – записки Н.В. Басаргина, В.И. Левенштерна и М.А. Корфа. В первых двух случаях Заблоцкий просто приводит цитаты о Киселёве без дополнения их собственными комментариями. Случай с записками Корфа гораздо сложнее. Под «записками» Заблоцкий имел в виду дневники графа, выдержки из которых Модест Андреевич лично предоставил для написания биографии[928]. Сопоставление этих выдержек с полными текстами дневников показывают, что Корф передал Заблоцкому полностью все выписки из своих дневников, где упоминал о Киселёве.

С мнениями Корфа Заблоцкий всегда полемизировал. Дневники Корфа он использовал и в главе «Порицания управления гр. Киселёва» и точно так же резко комментировал их. Модест Андреевич Корф один из немногих, чьё имя Заблоцкий открыто называл среди главных недоброжелателей министра. Возможно, такая откровенность объяснялась тем, что к моменту выхода книги Корф уже скончался. Заблоцкий объяснял, почему именно на этих материалах он останавливался подробно: «Я в особенности считаю необходимым долее остановится на них, потому что записки графа Корфа, как человека, всю жизнь свою вращавшегося в высшем петербургском обществе, занимавшего первостепенные должности и потому бывшего в близких сношениях с лицами высшей администрации, будут считаться важным историческим материалом, когда наступит пора их выхода в свет»[929]. Заблоцкий, пытаясь рассматривать источник беспристрастно, на деле увлекался, полемизировал и напротив, был очень «пристрастен», но только к дневникам Корфа. Одна из причин столь подробного внимания к этим работам, заключалась в том, что в распоряжении Андрея Парфёновича не было большого количества мемуарной литературе о Киселёве, тем более литературы исходившей из лагеря противников графа.

Именно за главу о характере Киселёва чаще всего критикуют работу Заблоцкого, говоря о его глубоких симпатиях к министру.

Следует отметить, что глава «Характер П.Д. Киселёва» вызывала нарекания не только исследователей, но и современников. А.В. Головнин писал об этом Заблоцкому: «…не холодный рассудок, но память сердца водила его пером. Автор влюблен в своего героя. Любовь к подобной личности приносит ему честь, но объясняет, что похвалы преувеличены, что личность идеализирована и что земнородный представлен полубогом[930]». Также Головнин назвал Киселёва «ловким царедворцем». Это была одна из тех характеристик, против которых Заблоцкий всегда яростно протестовал. Не нравился Головнину и девиз, избранный автором для предисловия – «мы должны благодарить богов бессмертных за то, что этот муж родился в нашем государстве», эту похвалу он находил слишком преувеличенной[931]. Критикуя, Головнин не предлагал программы изменений, вероятно, полагая, что эти моменты необходимо просто вычеркнуть. Мнение Головнина обидело Андрея Парфёновича настолько же, насколько его оскорбляли порицания в адрес Киселёва. Он написал письмо Д.А. Милютину, в котором подробно разобрал критику Головнина. Заблоцкий прекрасно понимал, за какую односторонность его критиковал друг, но, считал, что всё написал правильно, поскольку «не нашёл в своей памяти тех темных красок, которые может и следовало бы наложить на картину»[932]. При этом он сам признал: «картина вышла светлая, даже слишком светлая». Для исправления этой «картины» Заблоцкий не сделал ничего, оставляя всё так, как считал нужным. Продолжая оправдывать получившийся образ Киселёва, он писал: «Я считал и считаю что беспристрастный историк обязан восстановить добрую о людях память если они того заслуживают, обязан смыть те темные краски, те куски грязи которые Корф в своих бездоказательных записках бросает на личность Киселёва (к которому он питал личное не расположение, которого он не понимал и не властный по своему умственному и нравственному настроению был понят), именно: легкомыслие, ветреность, бессердечие, незнакомство с высшими чувствами, деспотизм, ложное сбережение казенных интересов, отсутствие прилежания и добросовестности, нерасположение к добру, готовность всякого выдать и продать и. т. п.»[933].

Начиная защищать свою работу от критики Головнина, он продолжал её обвинениями против М.А. Корфа, хотя Головнин ни слова ни сказал о заметках Корфа. Тот факт, что Заблоцкий начинал оправдываться перед ближайшими друзьями, никогда не относившимися к лагерю противников министра, ещё одно свидетельство, что спустя много лет критика в адрес Киселёва и Министерства государственных имуществ больно била по нему самому. Заблоцкий мог быть беспристрастен, чему свидетельством вся его публицистика, но в вопросах, связанных с МГИ и управлением Киселёва, бесспорно, он «пристрастен» в высшей степени, причём не только к противникам министра, но даже к сторонникам. Заблоцкий сравнил МГИ с родным домом и, разумеется, столь же ревностно относился к книге, напомнившей ему о самых счастливых годах службы. Он ласково называл её «нарождающимся дитятей»[934]. Даже бумагу для печати «дитяти» он выбирал с пристрастием, то его не устраивал цвет, то качество.

Головнин же не просто дал дружеский совет и по-приятельски сделал несколько замечаний, но по просьбе Заблоцкого стал еще одним редактором[935]. Правка Головнина была достаточно глубокой. Он убирал всё сомнительное, что могло выставить в нелестном свете Киселёва и других известных людей эпохи. В целом его редактура была схожа с правкой Заблоцкого и отвечала пониманию последним образа Киселёва. По его совету Андрей Парфёнович убрал из приложений извлечения из дневника Корфа, «не служащих к чести Киселёва»[936]. Для Заблоцкого Головнин составил заметки о великом князе Константине Николаевиче и характере его взаимоотношений с Павлом Дмитриевичем[937]. В целом готовую работу Александр Васильевич находил в высшей степени интересной и даже рассылал её в подарок лицам, которые интересовались этим изданием “но