Псих. Расплата. - Павел Барчук

Ладони Панацеи легли ему на виски.

— Витя, — прохрипел он снизу вверх. — Витя, погоди. Ты допускаешь ошибку. Что-то не так…

— Заткнись, — сказал я.

А потом из него потекла та же самая светящаяся субстанция.

Апогей заорал так, что зазвенело в ушах. Его нить была толстая, мощная, ярче, чем у Стикса. Дар вытекал из народного героя, и он на глазах сдувался, гас, скукоживался.

«В себя, — торопил Мозгоед, и в голосе его теперь дрожало нетерпение. — Давай, Псих. Забирай. Осталось чуть-чуть».

Когда шар Воронцова сформировался окончательно, Панацея снова направила его ко мне. Стоило Дару предводителя Девятки просочиться в моё тело, мир качнулся. На секунду показалось, что я вешу тонну и ничего разом. Гравитация Апогея легла внутрь, рядом с водой Стикса, рядом с моей телепатией.

Воронцов упал лицом в пол и вообще перестал двигаться. Хотя дышал. Его лопатки поднимались и опускались. Живой.

Осталась Панацея.

Я велел блондинке заканчивать и вывести свой собственный Дар. Она приложила правую ладонь к груди. Слёз больше не было. Подружка Воронцова смотрела на меня, прямо в глаза.

— Сорян, — сказал я ей.

Не знаю зачем. Просто вырвалось. Она единственная из этой троицы говорила мне «беги». Хоть что-то человеческое в ней было.

Буквально мгновение — и целительство потекло из неё наружу — мягкое, тёплое, тихое. Дар блондинки уходил почти покорно. Я впустил его последним, и меня наполнило странным теплом, будто внутри зажглась лампа.

Панацея осела рядом с Апогеем. Тихо. Без крика.

Три Дара. Все три. Во мне.

Я стоял посреди комнаты, полный чужой силы под завязку, и голова кружилась от того, сколько всего теперь во мне помещалось. Гравитация. Вода. Целительство. Телепатия.

«Вот теперь, — голос Мозгоеда почти дрожал от нетерпения. — Вот теперь, Псих. Последний шаг. Раскройся мне. Полностью. Дай помочь тебе всё это связать, иначе не удержишь, разорвёт. Открой мне доступ. Быстро».

Я усмехнулся.

— Знаешь, папуля, — сказал почему-то вслух, чётко, чтобы он услышал каждое слово. — На каждую крутую жопу найдётся свой хрен с винтом.

А потом ударил. По твари, что сидела внутри меня всё это время в ожидании этой самой секунды.

Удар вышел не такой, как по простецам.

По простецу я бил, как молотком по яйцу — раз, и готово. А тут молоток встретил не яйцо, а бетонную плиту. Мозгоед не охнул, не поплыл, не рассыпался. Он ответил.

Мир вокруг схлопнулся во второй раз за ночь. Я провалился в белую комнату. Наподобие той, где сидел Штык, когда его чуть не размазало от моего удара.

И в этой комнате стоял он.

Впервые за всё время я его увидел. Не медузу из банки. Человека. Вернее, то, что от него осталось. Смутную фигуру, сотканную из той же светящейся дряни. Внутри неё шевелились чужие лица — десятки, сотни. А поверх всех — одно. Моё. Ну, почти моё. Такое, каким я стану лет через сорок.

«Зря ты это, Псих, — сказал Мозгоед. Голос был уже не ехидный. Ровный, тяжёлый. — Зря».

«Да пошёл ты, мудила. Я знаю, что ты затеял».

«Да ну».

«Давно подозревал. Картинка сложилась полностью, когда вскрылась наша кровная связь. — Я говорил спокойно, не торопился. Спешить теперь некуда, время внутри моего собственного сознания тянется иначе. — Ты вёл меня сюда, в этот сраный корпус „Д“, к встрече с троицей первых одарённых, которые непременно захотят вытащить мой Дар. Ты подталкивал меня вперёд, пинком перекидывал через ступени. А потом удивлялся, типа ну надо же, как быстро я учусь».

Фигура молчала.

«Умный мальчик, — произнёс Мозгоед. В его голосе прорезалось что-то похожее на гордость. Удивительный мудак, отвечаю. — Но ты не понимаешь одного. Это я вытащил тебя из того интерната и направил к бункеру. Я подтолкнул Штыка — думаешь, он сам полез? Я. Разжёг в нём злобу, довёл до драки. Я устроил нам встречу — тянул к себе через кровную связь, шаг за шагом. Я сделал тебя тем, кто ты есть. Мы одно целое, Псих. Телепаты — не отдельные люди. Мы как нейроны одного мозга. Части единого. Ты и я — это давно уже я».

И вот тут он совершил ошибку. Поторопился. Потянулся ко мне — забрать, впитать, размазать мою личность и осесть в теле хозяином. Уверенный, что сильнее меня.

Вместо того чтобы защищаться, я нырнул в его память.

Картинки понеслись, рваные, чёткие, чужие и мои разом.

Вот он — ещё в теле, ещё человек — в дешёвой съёмной комнате. Полгода бегает от Совета. С ним молодая женщина. Моя мать. Она смеётся, не зная, кто лежит рядом с ней в постели. Он смотрит на неё и думает не о любви. Он думает: сойдёт. Здоровая, крепкая, сильная ментально. Сможет выносить наследника.

Вот он узнаёт, что она беременна. И — впервые за всю его поганую жизнь — чувствует торжество. Получилось. Ребёнок есть, теперь его надо сохранить и вырастить до нужного момента.

Вот его берут инквизиторы. Он мог бы уйти — я это видел, чувствовал, он реально мог раствориться, и никто бы не нашёл. Но вместо этого сдался. Дал им извлечь Дар. Не чтобы спасти женщину. Чтобы усыпить бдительность Совета. Пусть думают, что телепат мёртв, Дар в банке, тема закрыта. Уже тогда он знал, что вернётся в два раза сильнее, что заберёт Дар у Панацеи, Апогея и Стикса. Что нагнёт Совет и уничтожит Старейших. Это его конечная цель. Знал, что мальчика вырастит стойким к абсольвиуму, а значит, Совет не сможет сделать ровным счётом ничего.

Потом ещё одно воспоминание.

Операционная. Его пристёгивают ремнями. Рядом — трое. Пока Панацея тянет из него Дар, пока ему режут самую суть, — он смотрит на Апогея. И работает. Лезет белобрысому в башку, вкладывает туда готовый план на ближайшие семнадцать лет. Тихо, глубоко, чтобы тот не заметил. Желание стать телепатом. Мысль. «Совет держит тебя на поводке. Ты сильнее их. Найди ребёнка, который скоро родится».

Смешно. Всё, что делал Апогей все эти годы — слежка, абсольвиум, авария, интернат, ювелирка, — было вложено белобрысому кретину телепатом, который заранее всё просчитал. Апогей считал себя кукловодом, но сам был марионеткой. Жаль, белобрысый уже не узнает правды. Хотел бы посмотреть на его рожу.

Я вынырнул из памяти Мозгоеда. Мне казалось, что прошла целая вечность, на самом деле секунды.

Мой сраный папаша всё понял.

«Я дал