Неистовый модерн. Великая эпоха социологии. 1949–1969 - Томас Вагнер

следует рассматривать в контексте противоречивого поведения интеллектуалов в постфашистской Федеративной Республике, включавшего в себя как заключение неожиданных союзов, так и обнаружение общего там, где оно не предполагалось. Эти беседы способствовали тому, что Федеративная Республика «постепенно становилась дискутирующим обществом»28.Немецкие традиции

31 августа 1962 года Гелен писал Адорно, что их позиции существенным образом совпадают: он так же убежден в утрате субъектности и в превосходстве зла. Они оказались в эпохе «продолжения действий ради них самих», в застывании условий, которые нигде не собираются проясняться29. Особенно сблизились оппоненты в попытках адекватного понимания современного искусства, которое оба любили, при этом Гелен в первую очередь интересовался живописью, а Адорно – музыкой. Они признавали друг в друге поклонников художественного модерна, которые жаловались на предмет своего обожания, но всё же всякий раз были готовы – по крайней мере, что касается выдающихся художественных достижений – быть очарованным им. Оба полагали, что искусство было средой, в которой тенденции общественного развития, с одной стороны, отражаются, с другой стороны, хорошо поддаются объяснению с помощью социологического подхода. так же как Хоркхаймер и Адорно, Шельски и Гелен воспринимали социологию как подлинно современную науку, которую они стремились закрепить в публичном дискурсе ФРГ в качестве инстанции для рефлексии. Но если последние ожидали специализации науки и ее разделения на ряд эмпирически работающих дисциплин, ее разветвления на несколько «социологий», как с давних пор сложилось в США, то сторонники критической теории намерены были противодействовать такому развитию, ссылаясь на уникальную немецкую традицию гуманитарного знания. В самопрезентации Франкфуртского института социальных наук, датированной 27 февралем 1951 года, говорится:

В последние десятилетия социология, в противоположность ее прежнему родству с философскими системами, стала наукой в современном смысле. Но этому прогрессивному развитию сопутствует опасность, что мысль об обществе распадется, с одной стороны, на техническую рутину и слепое накопление фактов, с другой – на выведение абстрактных понятий30.

Вместо этого необходимо соединить выработанные и отшлифованные в западных странах методы социальных исследований с теоретической и детерминированной гуманитарным знанием мыслью. Для этой задачи Институт благодаря своей истории и составу сотрудников особенно квалифицирован. Далее в рекламном документе значилось:

«Институт объединяет теоретические воззрения развитой немецкой традиции в области социальной философии и гуманитарных наук с передовыми эмпирическими методами исследования американской социологии, в развитии которой он принимал активное участие в течение последних пятнадцати лет»31.

Под развитой немецкой традицией имелось в виду не в последнюю очередь идущее от Гегеля и Маркса, нацеленное на познание общественных взаимосвязей направление мысли, с которой Хоркхаймер и Адорно продолжали чувствовать себя тесно связанными. Гелен и Шельски, напротив, после горячо поддержанного ими и окончившегося катастрофой фашистского проекта дистанцировались от любой мысли об общественном переустройстве как о чем-то цельном. Вместо того чтобы поддерживать социальную теорию, восходящую к идеализму, они позиционировали себя как рациональные, чуждые всяческим умозрительным устремлениям аналитики конкретной социальной действительности. В странном перевороте позиций на политическом поле прежние нацисты проявляли себя поборниками американского модерна, ориентированного на прагматизм, тогда как левые теоретики выделяли философские традиции, которые они считали характерными для немецкой научной мысли. При внимательном рассмотрении, правда, становилось заметно, что Гелен и Шельски так же создавали лексику, которая включала в себя теоретические высказывания о социальных структурных взаимосвязях. Употребляемые ими понятия «индустриальное общество» или «техническая цивилизация», по крайней мере имплицитно, составляли высказывания о социальной действительности, находящиеся на том же уровне абстракции, что и демонстративно отвергаемые ими общественные теории32. И не выполняла ли представляемая ими философская антропология, связывающая совершенно разные науки, функцию, похожую на ту, которую Адорно и Хоркхаймер отводили традиции гуманитарной мысли,– синтеза исследований специальных наук? По крайней мере, ясно одно: если для Адорно теоретическая работа была тем способом, с помощью которого он до последнего вновь и вновь зажигал свечу надежды, взгляд Гелена на общество уже давно был омрачен. За несколько месяцев до смерти, под впечатлением от яростных нападок своих студентов, Адорно описывал практическое применение теории как действенное средство, чтобы ввиду мнимой неизменности условий как мыслитель не пасть духом. «Мышление – это не духовное воспроизведение того, что и так существует. До тех пор пока оно не прерывается, сохраняется возможность мыслить. Его неутолимость, в противовес нежеланию насыщаться, не приемлет безрассудную убежденность в покорности судьбе»33. Гелен таким противоядием от отчаяния не обладал. Он был убежден: в индустриальном обществе нельзя ничего действительно изменить к лучшему. «Уже давно,– писал он Адорно,– я вычеркнул слово „осуществить“. Нашел его недавно у Вас. Ничего нельзя сдвинуть и ничего нельзя осуществить»34.

Встреча в поезде

Когда-то близкий воинственному национализму Гелен не видел в ФРГ того, что он понимал под настоящим, действующим из полноты собственной власти суверенным государством. Однако он и не думал, что у правого движения есть хоть толика шанса что-то изменить в этом, с его точки зрения, крайне прискорбном положении. Гелен воспринимал себя как некоего хрониста упадка, «комментатора разрухи»35 и был убежден, что революция справа, в которой он, будучи молодым профессором, так же как и Ханс Фрайер, Мартин Хайдеггер и многие другие коллеги, хотел участвовать, ввиду укоренившихся технических «суперструктур» больше не имеет ни единого шанса реализоваться. Его пессимистичная политическая позиция очень хорошо отражена в письме от 7 декабря 1970 года. В нем он любезно сообщает редакции журнала правого толка Student, что не хочет оставлять комментарий в их издании по случаю столетия со дня основания Германской империи. Направленный ему запрос очень его взволновал, но он неспособен сказать молодым людям что-то принципиально новое. «18 января,– писал Гелен,– будит во мне лишь самые горькие и безнадежные мысли»36.

Здесь уместно привести забавный эпизод. На склоне лет во время поездки на поезде Гелен встретил своего коллегу Никласа Лумана, который тогда еще находился в начале карьеры. Создатель системной теории перенес рассуждения Фрайера, Шельски и Гелена о «вторичных системах» и выделенных «суперструктурах» в изящную, но в результате ставшую еще более абстрактной концепцию, в которой люди существуют лишь как окружающая среда для сложных, подчиняющихся собственной динамике систем37. В отличие от Гелена, Луман не стремился к пониманию социальных отношений с позиций действующего человека38. Однако это обстоятельство не должно вводить в заблуждение, будто он заимствовал важные идеи из антропологических трудов сидящего в купе напротив коллеги39. Луман читал работы Гелена «Душа в техническую эпоху», «Первобытный человек и поздняя культура», «Картины времени» и «Человек». Очень важный для его теории социальный механизм «редукции сложности» продолжает категорию освобождения (Entlastung) Гелена. Оба считали общественную критику, исходящую со стороны левых сил и набирающую всё большую популярность в 1960-е годы в качестве проводника прогрессивных идей, потенциально опасной ввиду высокой дифференциации.