Неистовый модерн. Великая эпоха социологии. 1949–1969 - Томас Вагнер

аналитическим изучением социальных отношений, общественных функций и структур. В небольшом масштабе Шельски считал это еще целесообразным. Однако неслыханная популярность и общественный резонанс, которые тем временем испытала социология, сопровождались, на его взгляд, большой опасностью. Он боялся, что социология может постепенно похоронить основы ответственного индивидуального поведения. «Распад личности и ее направленных на нее саму обязательств в поведении,– высказывался он в 1975 году,– это определяющее влияние всей социологии на современность»18. Проще говоря: никто, по-видимому, больше не виноват, если за всё можно возложить ответственность на общество. Теперь Шельски был убежден, что социология и предосудительный, на его взгляд, левый дух безответственности обусловливают друг друга.Ренессанс критики морали

Тому, кто хотел защититься от радикальных левых, пришлось бы тем самым выступить и против социологии. Такие выводы из своих наблюдений сделал Шельски в 1970-е годы. Его мнение тогда разделяли не только консерваторы в узком смысле. «У нас слишком много социологов,– заявил председатель фракции СДПГ Гельмут Шмидт в октябре 1968 года,– нам нужно гораздо больше студентов, выбирающих подобающие профессии, которые так же принесут обществу пользу»19. Считал ли Шельски, что он относится к специалистам с неподобающей профессией, нам неизвестно. По крайней мере, за десятки лет до этого он был среди тех, кто в числе сперва небольшого числа профессоров из поколения отцов-основателей всемерно участвовал в создании западногерманской социологии, находясь на ответственной позиции. Однако теперь он с самой максимальной четкостью стремился дистанцироваться от науки, которой прежде отдавался с такой профессиональной страстью, и демонстративно называл себя «антисоциологом»20. С чем связана такая радикальность перемены, неясно. Возможно, роль сыграло то, что протесты левых в ходе студенческих волнений чрезвычайно сильно задели его и порой воспринимались им как угроза. В 1975 году Шельски писал:

На протяжении четырех-пяти лет я и моя семья живем под бременем анонимных телефонных звонков и оскорблений, которые случаются чаще всего поздним вечером или ночью; от моего имени по стране высылаются поддельные письма, которые, исходя из ситуации, могут быть сочинены лишь научными сотрудниками университета; сколько текстов с дискредитирующими фактами опубликовано во всевозможных газетах, университетских изданиях и в виде статей, я уже даже не считаю; психологические террористы из числа студентов удерживали меня и моих коллег более трех часов взаперти и заставляли выслушивать оскорбления не только в адрес моей персоны, но и наших коллег-женщин в самых скверных порнографических выражениях (рассмотрение судебных жалоб было приостановлено ввиду ничтожности случая или амнистии; участники этой «акции» сейчас работают судьями, учителями средней школы, священниками, начинающими университетскими преподавателями и т.д.)21.

В то время как Шельски, ведя борьбу в СМИ, выступал против диагностированного им общественного сдвига влево, книга «Мораль и гипермораль» наряду с соответствующими трудами Карла Шмитта, Мартина Хайдеггера и весьма популярного у широкой публики зоолога Конрада Лоренца вошла в «мировоззренческий и идеологический фонд» консерватизма22, который в 1970-е и 1980-е был отчетливо вытеснен на оборонительные позиции. Объявленный федеральным канцлером Гельмутом Колем, вступившим в должность в 1982 году, «духовный и нравственный поворот» поначалу мало повлиял на ситуацию. Лишь после объединения Германии, которое в глазах многих левых марксистского толка, собственно говоря, было присоединением социалистической ГДР к капиталистической ФРГ, сторонники национального либерализма и правого консерватизма начали выступать увереннее и активнее. Необходимость новой настройки политических отношений, возникшую после падения Берлинской стены 9 ноября 1989 года, они пытались использовать для того, чтобы сдвинуть политические координаты республики – в соответствии с конституцией – вправо, и при этом так же обратились к модному слову «гипермораль». Акторы понимали себя участниками гражданского движения, которое старалось предотвратить «распад общества»: ему, по их мнению, способствовали с 1968 года левые интеллектуалы и СМИ23. Впрочем, двадцать лет спустя провозглашенная в «миграционный кризис» правительством Ангелы Меркель и большей частью гражданского общества «культура гостеприимства» была резко осуждена как «разыгрывание гиперморальной надменности»24. Однако в ходе последовавших друг за другом дебатов насчет пандемии коронавируса, культуры отмены и войны о «гиперморали» как «ведущей идеологии нашего времени»25 теперь говорили не только в правых, консервативных или либерально-консервативных кругах.

Взгляд с левых позиций

Более того, разработанная Геленом дилемма, которая заключалась в том, что противостоящие друг другу, но «морально в равной степени востребованные позиции» могли развивать порождающую конфликты и обостряющуюся динамику26, была теперь подхвачена авторами, в политическом плане не причислявшими себя к консервативному или правому крылу. Либералов и убежденных левых всё чаще раздражало, что политика левого толка угодила в «моральную ловушку», вместо того чтобы заниматься вопросами собственности и выступать за лучшие условия жизни для экономически неблагополучных слоев населения27. «Определенную актуальность» критики «обесценивания риторики о правах человека» в книге Гелена теперь не отрицал и социальный философ Аксель Хоннет28. Правда, ученика Хабермаса интересовала не столько чрезмерная критика Геленом интеллектуалов, сколько содержащийся в «Морали и гиперморали» тезис о большинстве этических обязательств, чреватых конфликтами. По мнению Хоннета, врядли найдется более убедительный аргумент, который смог бы аннулировать основанные на взаимных ожиданиях обязательства, неизбежно связанные с такими претенциозными социальными формами, какдружба, любовь, солидарное общество или политическое сообщество29. Чтобы дать какое-то представление обо всех тех авторах, которые сами себя отнесли бы к левым, но тем не менее примкнули к «плюралистической этике», антропологии или теории институтов Гелена либо в определенный период своего интеллектуального становления испытывали влияние его теорий, требуется гораздо больше места, чем располагает эта книга. В кратком обзоре приведу несколько примеров.

Изучение трудов Гелена подтолкнуло кёльнского писателя Дитера Веллерсхофа к пониманию литературы как «средства инновации»30. Получивший так же известность как издатель Готфрида Бенна и влиятельный редактор издательства Kiepenheuer & Witsch, он поддерживал прежде всего те части антропологически обоснованной теории действия Гелена, которые были посвящены необходимости самостоятельной, творческой организации своей среды, возложенной на человека самой его природой. На разработанную Веллерсхофом концепцию «нового реализма» ориентировалась Кёльнская школа литературы, с которой были связаны такие именитые авторы, как Николас Борн, Рольф Дитер Бринкман и Гюнтер Зойрен31. «Социальное конструирование реальности» Питера Л. Бергера и Томаса Лукмана в социологии не в последнюю очередь опиралось на антропологические идеи Гелена, что не помешало международному успеху книги у студентов левого толка. Опубликованная в немецком переводе Моники Плеснер в 1969 году работа уже давно считается в наши дни классикой социологической литературы. Позднее возникло предложение журналиста и психолога Марка Теркессидиса, занимающегося вопросами поп-культуры, миграционного общества и расизма, использовать разработанную Геленом теорию институтов для лояльной по отношению к мигрантам реформы культурных учреждений. При ее проведении необходимо среди прочего поставить вопрос, «справедливы и эффективны ли пространства, ведущие идеи, правила, заведенные порядки, стили руководства, распределение ресурсов и внешняя коммуникация с учетом множества лиц»32. В