Неистовый модерн. Великая эпоха социологии. 1949–1969 - Томас Вагнер

Можно было бы подумать, что обоим социологам есть что сказать друг другу. Но разговор не завязывался. Наконец Луман попытался сдвинуть беседу с мертвой точки: «Над чем вы сейчас работаете?» После такого банального вопроса обычно начинается более или менее глубокомысленная профессиональная болтовня, которая затем может вылиться в непринужденный обмен сплетнями о коллегах. Но не в этот раз. Гелен ответил предельно кратко, одним предложением: «Я готовлюсь к закату»40. Зрителей почти часового телевизионного разговора, выпущенного телеканалом NDR по поводу семидесятилетия Гелена, социолог огорошил гораздо менее односложными, но для многих его сторонников такими же непонятными, высказываниями. Если в послевоенный период Адорно воздерживался от того, чтобы поддерживать радикальные политические действия, которые, как он, имея перед глазами пример СССР и ГДР, опасался, могут привести к тоталитарному режиму, то Гелен искренне приветствовал жесткие методы, использованные руководством Советского Союза в августе 1968 года для подавления «Пражской весны». Подавление советскими войсками реформаторских устремлений в Чехословакии он еще в книге «Мораль и гипермораль» оценивал исключительно положительно – как «событие первостепенной важности»41.Успехи Советского Союза

В транслируемой на телевидении беседе в 1974 году Гелен вновь подтвердил свою точку зрения42. Он, правда, признался, что по-настоящему не знаком ни с марксизмом, ни с правительством Советского Союза, но остался при своем: «Их политические и технические успехи очевидны. Не думаю, что они будут мириться с вмешательством зарубежных интеллектуалов, ведь это ферменты распада, которые умеют разве что выжимать все соки». Эта оценка Гелена была совсем не новой, ее можно проследить вплоть до начала 1950-х. Тогда он не делал подобных высказываний публично, но от Вольфганга Хариха мы знаем, что Гелен признался ему в отсутствии интереса к Ленину,

но ему интересен Сталин, поскольку он [Гелен] слышал, что тот укрепил семью, которая в начале 1920-х находилась в состоянии распада, и таким образом с помощью дисциплины и строгости заново выстроил прочные институты, без которых Советский Союз не смог бы выиграть войну, а это в высшей степени достойно похвалы43.

Тем самым Гелен находился вне широкого, выходящего за пределы идеологических и политических лагерей западногерманского консенсуса, видевшего в социалистических государствах Варшавского договора главного внешнеполитического, а в коммунистической партии – сначала КПГ, затем ГКП[110] – главного внутреннего врага молодой демократии ФРГ. Представление, что христианскую Европу следует защищать от большевистской угрозы с Востока, как раньше от кочующей татарской конницы, гуннов Атиллы или монголов Чингисхана, давало той части населения, которая по-прежнему разделяла правые убеждения, возможность примкнуть к новому «антитоталитарному» консенсусу44. Были ли они на стороне Гитлера лишь некоторое время или поддерживали его режим до конца, теперь соотечественники с тем или иным неблаговидным политическим прошлым верили, что, «по крайней мере, выступая против этого врага, находятся на правильной стороне»45. Когда 17 августа 1956 года Коммунистическая партия Германии была запрещена, критические голоса западногерманских интеллектуалов едва были слышны46.

Гелен – это отличало его от многих других интеллектуалов, прежних сторонников национал-социализма, – был с самого начала сдержан в стремлениях к интеграции, и под впечатлением от повсеместно скандируемых призывов об уменьшении государственного насилия и увеличении возможностей для свободного развития индивидов он был склонен рассматривать Советский Союз как фактор порядка в противоположность левым утопистам, подстрекаемым «либеральным полумарксизмом» Адорно. «Если распад будет продолжаться, как в случае, например, неспособных к работе университетов или публичного издевательства над судами, это вполне может произойти. Ведь речь об угрозах безопасности». Его собеседники Георг Вольф и Хельмут Гумниор были озадачены упрямством, с которым Гелен встречал их вопросы.

Скептическая невозмутимость, с которой он долгое время, находясь на надежной дистанции, наблюдал за происходящим (и, по собственному признанию, хотел бы, пожалуй, поступать так и дальше), превратилась в злой сарказм человека, ощущающего себя во всё большей изоляции. В обществе, в котором его главное желание – сохранение гарантированного институтами порядка – получало всё меньше отклика, он, должно быть, чувствовал себя выпавшим из времени и прикрывался цинизмом47. Вольфганг Харих в свою очередь был сильно восхищен – и это неудивительно – восторженным уважением и симпатией Гелена к Советскому Союзу. Даже когда СССР растерял популярность, в разговоре с Frankfürter Rundschau в 1976 году Харих заметил о недавно умершем Гелене, что тот выступал в защиту Советского Союза:

В печати и на экране он, к примеру, заявлял, что полностью согласен с вводом войск в Чехословакию и преследованием Солженицына. На негативные сообщения из социалистических стран он обычно реагировал одним предложением: «Мне ничего не известно, поскольку это я прочитал в газетах»48.

Восхищение Хариха, как следует из интервью, было непоколебимо. В рукописном черновике его соболезнования говорится следующее:

В глубоком потрясении я преклоняю колени перед гробом Арнольда Гелена – противника, вызывающего восхищение, и человека, снискавшего любовь. Консерватизм потерял своего последнего значимого в мире мыслителя, немецкий язык – одного из своих блестящих стилистов, современная интеллектуальная жизнь Европы – старого упрямца огромного масштаба и достойной уважения порядочности. Всем его близким я с глубоким соболезнованием крепко пожимаю руку49.

15. Эпилог. Накликав беду

Гражданская свобода

Убеждение Гелена в том, что продолжительная стабильность общественного строя наилучшим образом гарантируется авторитарными и наделенными властью институтами, по всей вероятности, было опровергнуто историей – самое позднее после распада Советского Союза. Вместо того чтобы утвердиться в роли «последней власти порядка» в Европе, политическое образование, якобы несокрушимое перед лицом как внешних, так и внутренних врагов, всего лишь через пятнадцать лет после телевизионного прогноза Гелена сложилось как карточный домик. Находящиеся, по мнению Гелена, на последней стадии распада либеральные демократии западных стран, напротив, вышли победителями в конкуренции политических систем. Напрашивающаяся сама собой мысль, что они предлагают «шанс для развития свободных институтов», похоже, Гелену в голову не приходила1. Слишком сильно его система мышления определялась гнетущим на протяжении всей жизни беспокойством о стабильности строя. Этот экзистенциальный мотив отличал его от Шельски, который в разнообразных дискуссионных форумах послевоенного времени видел не только некую потенциальную угрозу, как его учитель, но и шанс – дополнительную возможность стабилизировать общественные взаимосвязи, в русле которой институционализировалась сама критика. Шельски продолжил развивать основной тезис Гелена о том, что человек нуждается в институтах, но при этом в своем диагнозе обществу не останавливается на определенном традиционном виде института. Такой намного более гибкий и совместимый с либеральной демократией подход к проблеме строя позволил ему смотреть на еще молодое западногерманское общество более благожелательно, чем это делал Гелен. Схожие аргументы приводили позднее и авторы, принадлежащие дискуссионному кружку, который сложился вокруг преподающего в Мюнстере философа Иоахима Риттера[111]. Эрнст-Вольфганг Бёкенфёрде, Герман Люббе, Роберт Шпеман и Одо Марквард были интеллектуалами либерального толка, которые тем не