Неистовый модерн. Великая эпоха социологии. 1949–1969 - Томас Вагнер

менее черпали идеи из трудов Мартина Хайдеггера, Карла Шмитта, Ханса Фрайера и того же Гелена, чтобы заложить надежную основу еще неустойчивого плюралистичного и демократического строя ФРГ. При этом и Риттер в 1933 году относился к тем гуманитариям, которые подписали заявление профессоров немецких университетов о поддержке Адольфа Гитлера и вслед за этим вошли в ряды НСДАП и других фашистских организаций. В изданной в 1957 году работе «Гегель и Французская революция» он тем не менее вдохновляющим читателей образом определил философа как мыслителя гражданской свободы2. Ученики Риттера «все без исключения ссылались на Арнольда Гелена»3, как раз чтобы оправдать и защитить парламентскую демократию и ее методы в качестве неотъемлемой опоры для этой свободы4. Неприятие идей Просвещения и моральную индифферентность мыслителя они, напротив, подчеркнуто не поддерживали. Гелен, как писал Одо Марквард в 1965 году, умел «обосновывать, почему человек не животное, но не почему человеку не позволено быть чудовищем»5. В свою очередь, сторонников критической теории ученики Риттера подозревали в том, что они своей фундаментальной критикой капиталистической системы поддерживали тоталитарные тенденции. Несомненно, такая позиция была по большей части обусловлена нападками со стороны левых, мишенью для которых они стали вследствие студенческих волнений.С долей иронии

Но в идейном плане представители школы Риттера промахнулись. Несмотря на то, что, например, Адорно был предан идеалу свободы, пропитанному крайним романтизмом и основанному на «детских воспоминаниях, мечтах, предчувствиях счастья в стихе, музыке или метафизике в момент их низвержения»6, в публичных выступлениях он как никакой другой интеллектуал стремился защитить свободный строй еще молодого демократического государства от тоталитарных вызовов. Однако системного обоснования демократического государства в виде разработанной для этого теории у него не было. Такая теория будет предложена позднее, в 1990-е годы, его бывшим ассистентом Юргеном Хабермасом7.

Время от времени Одо Маркварду удавалось ироническими высказываниями чуть разрядить ожесточенную атмосферу дебатов между левыми, либералами и консерваторами. На неоднократно цитируемое высказывание Карла Шмитта – «Суверенен тот, кто принимает решение о чрезвычайном положении» – он с насмешкой ответил: «Разумен тот, кто избегает чрезвычайного положения»8. Вместо того чтобы видеть суть политики в сдерживании гражданской войны, то и дело грозящей разразиться, он считал, что главное – помешать конфликтам между различными группами вообще дойти до экскалации. Такая точка зрения была направлена, с одной стороны, против авторитарного представления, что всегда необходим тот, кто в конце железной рукой обеспечит порядок, а с другой стороны, против некой антибуржуазной «потребности в исключительности», которую Марквард приписывал радикальным течениям левого марксизма, сильно влиявшим на тогдашнюю атмосферу общественныхдебатов. Так он вряд ли мог завоевать симпатии сторонников стой стороны. Но в заключительной части Мюнстерского конгресса в 1962 году мастеру малой политической формы благодаря четверостишью, продекламированному в тесном кругу и представлявшему собой камешек в огород Гелена, удалось перетянуть на свою сторону зубоскала Хабермаса: «Освободи себя / И вопрошай не сильно: / Не будь разумным, / Будь стабильным!»9 Здесь становится ясно, что Марквард ни в коей мере не разделял склонность Гелена защищать от критики почти любую форму авторитарного правления лишь ради сохранения строя как такового. Впрочем, он так же не собирался полностью отвергать введенные Геленом в научную дискуссию выводы об освобождающей и стабилизирующей функции институтов. Это бы значило для него вместе с водой выплеснуть и ребенка. Он был намерен заимствовать из работ Гелена по антропологии и теории институтов те результаты, которые помогут не ослабить, а укрепить парламентскую демократию и сгладить несовместимые с либеральным обществом аспекты теории Гелена10. Порой Марквард выказывал что-то вроде той античной веселости, с которой Гелену было бы впору относиться к напастям всё более чуждого в политическом отношении мира, но которую он редко мог проявить. Марквард с обезоруживающей иронией считал социолога потенциально способным встроиться в дискурс, при этом умудрялся сам не попасть под подозрение, будто имеет что-то общее с крайними воззрениями Гелена на общественный строй. Тем самым сторонники либерального консерватизма, такие как Марквард, способствовали тому, чтобы идеологически очищенные элементы философской системы Гелена в качестве концепции для рефлексии были представлены широкой интеллектуальной общественности.

Рождение «антисоциологии»

На позднем этапе карьеры Хельмут Шельски, в прошлом инициировавший развитие социологии и активно участвовавший в процессе ее становления, поразительным образом изменил свои убеждения относительно политики и оценки дисциплины. Если еще в 1970 году он упрекал Гелена в том, что, развернув полемику в «Морали и гиперморали», тот отвернулся от социологии и использовал «научное облачение» лишь для того, чтобы «запустить политически прямую, пусть и литературную акцию»11, то в последующие годы в свете общественной оценки социологии Шельски сам совершил поворот на сто восемьдесят градусов. Теперь его всё больше беспокоило направление, в котором развивалась социология. Вместо того чтобы ограничиваться задачами хорошо разработанной специальной науки, занимающейся конкретными, решаемыми с помощью административных мер проблемами, социология, казалось, побуждала студентов и молодых коллег ставить под сомнение всё в целом. Представление, что в центре внимания социологии находятся не только строительство жилья, бедственное положение в области образования, сдвиг социальной морали, перемены в потребительских привычках и тому подобное и, более того, что ее предмет заключается в самом обществе, сначала стало общепринятым в вузах, а затем – благодаря многочисленным статьям в прессе, выступлениям на радио, в народных университетах и академиях12 – проникло в повседневное сознание обычных граждан Германии. Такие прилагательные, как «критический» или «эмансипаторский», которые употреблялись на социологических семинарах и в студенческих дискуссиях 1960-х почти повсеместно, перекочевали в другие науки, так что вскоре заговорили об «эмансипаторских» или «критических» германистике, англистике, правосудии, теологии и т.п.13 На исторических факультетах от политической истории переходили к социальной истории, в педагогических науках признание получила социальная педагогика. В 1969 году, в котором началась эра социального либерализма, социология превратилась в «ведущую науку общественных изменений»14 и стала через популяризаторов с высшим образованием всё больше проникать «в общество, систему общего образования, публичные дебаты»15. Все мыслимые проблемы теперь в политическом и публичном поле ФРГ сводились к их общественным причинам и социальным последствиям16. Будучи в фарватере студенческих волнений, импульсы которых из нескольких университетских центров постепенно достигли и академических провинций, социологический вокабуляр проник в самопрезентации новых социальных движений и вызвал подозрение, что пополнил собой теоретический арсенал радикально настроенных субкультур17. По крайней мере, в 1970-е годы Шельски начал смотреть на ситуацию именно так. Как ученик чародея в одноименной балладе Гёте, он, казалось, вот-вот закричит: «Вызвал я без знанья /Духов к нам во двор / И забыл чуранье, / Как им дать отпор!»[112] Теперь он укорял коллег, что они занимаются тем, чем обычно заняты социологи,– преимущественно