Дневник 1917–1924. Книга 1. 1917–1921 - Михаил Алексеевич Кузмин

5/22 (среда)

Не помню что-то, что было. Ходил за удостоверениями. Вернулся домой. Ели блины, хотя разговоров, доказывающих их непрактичность, было немало. Юр. натащил очень хороших книг. Опять вернулись домой. Пили чай или что? Поплелись к Зиновию. Поспели еще в Дом и к Тяпе. Юр. все задумыв<ается>. Там было довольно приятно, хотя они как-то обсоветились. От Башкирова ушли, но он и сам не пришел.

6/23 (четверг)

Читаю <нрзб> и Гольдони. XVIII век – это прекрасно, и деятельность, и писания, и авантюры, но на Юр. напало какое-то гробовое молчание, так что все слабые попытки мои жить разлетаются в прах. Он бывает болен почти каждое лето. М<ожет> б<ыть>, это начало болезни, только бы не начало несчастья. Побежал он в контору, но бесполезно оба раза. Зинов<ия> Десницкий напугал, что это бешеные цены. Я лениво писал, но почти дома совсем не работаю. Сидели долго. Лулу надулась. Но потом сделалось такое оживление, так стали стряпать, что оставаться было неудобно. Попили, поели дома и при солнце еще легли спать. Юр. мрачность очень беспокоит меня. М<ожет> б<ыть>, он думает, как мы будем жить без Зиновия Исаевича. Не знаю и сам, но думаю, что не так скоро все это произойдет.

7/24 (пятница)

Вышли вместе. Ждал Юр. на улице. Тепло. Заходили к «Библиофилу». Потом в Дом иск<усств>. Растратились. Набрали вещей разных. Встречали людей. У Зиновия долго разбирались с Капланом и вернулись поздно2. Что, что меня томит и порождает бездействие? То, что я живу на содержании у Юр., да еще ворчу и обижаю его и мамашу.

8/25 (суббота)

Все не могу наладиться с писанием и преодолеть лень. У Юр. мрачность на минуту проходит и снова возвращается. А время идет. Выходил с утра за карточками и купил хлебцев. Потом ходил за хлебом. Юр. принес нам пышки с черникой. Пообедали. Пошел к Зиновию. Какой-то декрет о библиотеках3. Гржеб<ин> все время твердит о приостановке покупок. Юр. принес настоящего чаю и пасху. А я ничего не зарабатываю, только капризничаю. До чего же это дойдет. А когда Зиновий уедет, что делать? Пить хотелось страшно, а чаем нас не угостили. Пошли домой. Прелестно было. Играл «Куранты», «Сев<ильского> цир<юльника>» и «Свадьбу Фигаро». Говорили об искусстве, мы давно уже не занимались этим, но напишу ли я что-нибудь такое epoch<e>machende*, как «Куранты»? Ах, медленно погружаемся мы куда-то. А м<ожет> б<ыть>, и ничего. Чай легко и деликатно пьянит меня.

* Эпохальное (нем.).

9/26 (воскресенье)*

Что же было? Никуда особенно не ходили. Насилу достал булок в Доме. Говорил о переводе Ренье4. Вышли под вечер к Оленьке. Был Кусевицкий, Каценталь и Попелла. Будто ничего. Обещали билеты на концерты Кусевицкого5. Должны были к Башкирову, но Юр. поспал дома.

10/27(понед.)**

Вот понедельник. Болит немного голова. У Юр. еще вылетают какие-то тысячи. Он заработал больше, чем я в полгода. Мои получки, которыми мы жили, кажутся маленькими и мизерными. М<ожет> б<ыть>, это неприлично, что я живу на его счет? И к тому же ленюсь, как байбак. Тут бы и писать. Я в духе, но из этого ничего не последствует. Но жизнь, не считая большевиков, незаметна и даже сладка с Юрочкой. Выбегал за булочками. Потом за хлебом. Обедали. Вышли вместе. К Бурцеву, еще куда-то. К Зиновию довольно поздно. К чаю опоздали. Голова все болела. Купили Вебера и Мариво. Зиновий пришел поздно и усталый, но любезен. Будто собирается гроза. Дома ели, пили чай и читали. Сладко спали. Господи, сохрани нас.

11/28 (вторник)***

Все вспоминаю, как Попелла рассказывала о смерти Зенгера. Они были так похожи друг на друга, так милы, так друг друга обожали. Брат загримировал его в гробу, и печали его не было конца. Потом Жене являлся призрак Зенгера с зажигалкой и говорил: «Нехорошо Коля поступает». Вызывали его тень. У сына ее, оказывается, всё такая компания. Он сам очень красивый. Очень. Анненков заработал 200 000. Дай Бог. Утром ходили к Зиновию. Юр. ждал меня. Всех книжников закрывают6. У Бурцева прямо толкучка. Того гляди растащат. Сам красный, чуть не плачет и все закрывает двери; дочь за кассой. В Доме письмо от Варшер. Пишет, что люди, хорошо меня знающие, говорят, что на ее деньгах надо поставить крест, что я долгов не отдаю и живу на чужой счет. Я даже рассмеялся. Полный XVIII в. И я думаю, что это Сомов. В «Литерат<уре>» дали рыбы. Пили чай и поздно пошли к Зинов<ию>. Он уже дома. Полотеры. Каплана нет. Чаем не поили, и мы вернулись чем-то смущенные. Вот так. Писать бы, писать бы!

* У Кузмина: 9/27.

** У Кузмина: 10/28.

*** У Кузмина: 10/29.

12/29 (среда)*

Решили к Зиновию не ходить, но хорошего из этого ничего не вышло. Проболтались дома, то ожидая обеда, то дремля, то что. Вышли. Бурцев еще открыт. Встретили всех книжников. На улице скверно. Вечером помолился хорошо. Томление кончится же когда-нибудь. Все вспоминаю о яблочных садах Васильсурска.

* У Кузмина: 12/30.

13/30 (четверг)

Что же было? Довольно рано вышли к Зиновию, но его не дождались. Как-то завтра обойдемся? Днем не помню что делали. Писал статью7, был у Кузнецова. Он так рад. Что-то еще делали. Да, сегодня объявили, что дезертиры могут безнаказанно возвращаться8. Юр. затуманился, но стало определеннее и нежнее. Сладко спали, а вчера я молился со свечкой.

14/1 (пятница)

Юр. пошел к Гржебину, но тот его обидел и денег не дал. Я ходил в отдел, «Литерат<уру>», за хлебом, но денег у нас не было. Юр. волновался почему я не думаю, т. е. не сижу и не думаю о том, где достать сладкого. Заходили к Бел<енсону>. Разговоры о пайках, «Стрельце»9 и т. п. М<ожет> б<ыть>, не хорошо, что я не халтурю вроде Анненкова, и не воспользовался случаем сделать себе советское положение, что было бы не очень трудно. Юр. мечтал о Финляндии. К О<льге> А<фанасьевне>. Там только билеты оставлены. Тепло, даже жарко. Дома пьем чай без сахару. Юр. переодевается, вдруг выскакивает тысячная бумажка. Прямо чудесное явление. Идем; купили сахару, лепешек и к <И. Б.> Мандельштаму. Дома, переводит «Бювар и Пекюшэ»10. Ноты от Шапир: «Echo de France», «Ariettes oubliées», «Шуман» <sic!>. Поиграли. У Беленсона. Пустые комнаты,