Дневник 1917–1924. Книга 1. 1917–1921 - Михаил Алексеевич Кузмин

27/14 (четверг)

Я не считаю себя пупом земли, но внешняя жизнь такова, что отсекает разные земные пристрастия. Сначала половые, направ<ляя> всё на еду. А теперь и еду. Я думал сначала, что это импотенция, но нет. Просто поставлено на десятое место. Конечно, большевики тут ни при чем и все равно прокляты и осуждены, но подневольный режим делает свое дело. Жестокое, но, м<ожет> б<ыть>, благодетельное. Я сужу о себе по мечтаниям. Да их и нет почти что. Положим, в заслугу себе лично этого тоже нельзя ставить. И странно: все устремлено на живот и животное, и тем самым отвращаешься от животного. Чудесный итальянский день. Выходил штемпелеваться19. Рано еще очень. Ничего нигде нет. В «Литературе» волнения с библиотеками и посудой. Волынский беседовал со мною. Юр. выходил куда-то. Зиновий не уехал, но мы к нему не ходили. Вечером опять Юр. пошел. Только мы сделались форменными воришками, это правда. В отделе был и еще раз. Мамаша купила масла и принесла сахару. Писать очень хочется и даже именно роман20. Луна светит, как у Апулея21.

28/15 (пятница)

Опять томленье и дает знать о себе чёртова государственность. У меня трудовые книжки, у Юр. дезертирство22. Я не сравниваю. И бывало еще труднее, но теперь мы устали и обленились. Юр. выбегал. Принес булочек и папирос. Я ходил в контору, но З<иновия> И<саевича> не было. Обедали. Еще раз отправился. Любезно дал мне, показывал книги. Встр<етил> Мышку. Тихонько живет и будто веселится. Подлый мы народ и живучий. Даже оплева<нные> и задавленные хамами как-то приспособляемся и живем. Это хуже всего. Написал стихи23. Пошли в Дом с Юр. Собеседовал Сторицын. Что это значит? Спроста ведь он ничего не делает. Лулу щебетала. У Тевяшева застали Бурцева. Он сегодня мне прислал ноты Моцарта, увертюры и разные разности. Все играю. Пошли к Асафьеву, но его не застали. Невский выморочный. На солнечных часах 5 часов. Что было прежде в это время<?>

29/16 (суббота)

Утром ходили на рынок за чаем, папиросами и т. п. Погода чудная. Если бы все было спокойно, было бы приятно. Бурцев ходит. Заходили и в отдел, и в Дом, и я в «Литер<атуру>». В «Красной газете» меня ругают24. Объяснялись с Юр. по этому поводу. Дома начал закисать. Пошли лениво к З<иновию>. Юрочка томится, да это и понятно с его дезертирством. Говорил со мной хорошо, но показалось, что я невнимателен и его обидел. Жарко. Выходили еще под вечер. Ничего нет. Боже мой, какая скука!25 Не знаю, подходящее ли это слово.

30/17 (воскресенье)

Жара и истома. Денег у нас уже нет. Мамаша смастерила как-то обед. Юр. долго лежал и спал. Пошли в Дом, потом к Бурцеву. Коммунисты говорят, что из-за меня закроют Дом. Я теперь понял, что важно не то, что меня ругает тот-то и тот-то, а что можно меня ругать. Никто же не посмеет сказать теперь, например, что Равель – бессмысленная бездарь26. Это известный минимум признания, которого у меня еще нет. Вот и все дело. У Бурцева был Шованс. Пили чай, книжки смотрели. У него пала корова. Дома явился Каган с Ренье и покупать «Вторник Мэри» и стихи27. Переписывал. Увлеклись вычислениями Хлебникова28.

31/18 (понед.)

Ждали всё Кагана. Не пришел. Вышли наобум в Дом. Юр. достал денег. И я тоже. Ели чего-то. И дома было кое-что. Зашли вместо Асафьева к О<льге> А<фанасьевне>. Посидели. Говорил по телефону с Асафьевым. Сегодня всё какие-то дела. От Балиева тип, Малявин29, еще кто-то. Сидели, сидели, ждали. Никого. Пошел в Дом. Нет. Домой. Идут с Юр. Зашли к нам. Книги, карт<инки>, ничего, приятные plutôt*. Затем искали всё сладкого. Ничего не могли достать. В Доме толпа30. Дома уж сидели спокойнее.

* По большей части (фр.).

Июнь 1920

1/19 (вторн.)

Жара и духота. Гроза так и не собралась. Юрочкины дела гнетут меня ужасно. Будто туча, будто сегодняшняя погода. Ходили в отдел и «Литерат<уру>». Получил жалованье, но посуды еще не выдали. Два раза были в Доме, у Ховина. Обедали очень хорошо, но всё отравляют нависшие дела. Вечером хотели пройтись куда-нибудь. Забежал Каплан, просил к себе на совещание. Зашли к Зиновию, его нет, дети больны. Едет. Мы встретили его на дороге. Ничего, любезен. У Каплана все завалено книгами. Был С<ергей> А<лександрович>. Воспоминание дел! Я как во сне. Юр. томится. Лег и надолго заснул. Что же с нами будет?

2/20 (среда)

Отправился Юрочка1. Улыбнулся мордочкой, покрестился и побежал. Покоя я себе не нахожу. Так бьется сердце. Вечером ходил к Блоху. Обещал на завтра. Поздно пришел Юр. Все-таки убежал, родной. На доклад я не ходил2.

3/21 (четверг)

Льет дождь. Юр. встал рано и отправился, бедный, любимый. Но теперь он словно спокойнее немного. Пошел к Блоху. Нет; ушел за деньгами. Жена его занимала меня. Хорошие у них книги очень. Торопился домой. Юр. нет еще. Опять пошел. Вдруг он бежит. Семенит милыми ножками. Сердце у меня болит без него. Прямо ужасно! Карточек нам не дали, но посуду притащил. Опять ждал Юр. Или нет. Ходил искать сахару. Юр. болен. Вечером были у Мандельштамов. Денежки немного уходят. Да. Были еще у Базыкина3. Накупили книжек. Я, главным образом.

4/22 (пятница)

Рано Юр. пошел, но и вернулся не поздно. Теперь все как-то связано с этими хождениями. Были где-то. Бродили. И в Доме пили чай. Вечером отпр<авились> к Асафьеву. Ничего. Книжки, ноты. Чем-то похож на Бобиша. Был Вальтер4. Долго сидели. Играли à 4 mains. Забегал я и в редакцию. Были и у Ховина. Вот так. Но апатия еще больше прежней.

5/23 (суббота)

Заходили в «Литературу». А утром был на рынке. Юр. вернулся. Покуда все еще не слишком ужасно. Говорил в граммофон. Смешно получается5.

6/28 (воскр.)

У нас что-то ничего нет. Юр. отправился. Я, кажется, с ним пил молоко в доме. Нет, сидел до пяти часов и киснул. Зашли к Оленьке. Она мила, ничего, вроде куклы. Так мало друзей. Был у нее Сомов на днях и Пастуховы.

7/25 (понед.)

Юрочка не ходил сегодня. С утра я переписывал. Пошли к Блоху. Все выдал. Хорошие у него очень книги. Бегали еще в «Литературу» и Дом. Зашли домой. Потом на рынок