Дневник 1917–1924. Книга 1. 1917–1921 - Михаил Алексеевич Кузмин

за чаем и в Дом искусств. Там Вейнер, Миклашевский. Ховина рассказывала, что Брик поступил в Ч.К. Это и не удивительно6. Лили Юрьевна контролирует заводы7. Эльза живет с мужем на Таити. Там у них кокосовые плантации, дом, повар-китаец, драгоценности, five-o-clock’и и. т. п. Подарили ей дом в Париже8. Подбодрился немного. Домой еле плелся, устал. Вечером Юр. выбегал, а я писал у окна9. Встретил он Мухина и Молчанова, зовут нас. Да, видел Ромма, м<ожет> б<ыть>, инцидент с «Дон Пасквале»10 и уладится. Рано легли, но, в общем, ничего. Господь спасет нас.

8/26 (вторн.)

Что-то не помню, что было. Юр. ходит comme deserteur*. Я вожусь с ленью и Маляв<инской> музыкой. Все одно и то же.

* Как дезертир (фр.).

9/27 (среда)

Все не знал, как выйдет. Был у Зин<овия> Ис<аевича>. Любезен, дал авансик. Юр. ждал. Побежал. Вечером решил не ходить в театр11, а к Папариг<опуло>. Пришел и Сашенька с Иной. Он сегодня только приехал. Вышел скандал с мамашей. Как-то всегда, когда Сашенька приходит, что-то получается. Вечером было очень уютно. Устала бедная Инна Влад<имировна>. Они оба немного трупики, но милы бесконечно.

10/28 (четв.)

Все время вожусь с музыкой. Эту неделю как-то неожид<анно> доходы. Но это не долго может продолжаться. Всё покуда. М<ожет> б<ыть>, и вывернемся. Ходили в отдел и Дом. Опять писал. Юр. отправ<ился>. Теперь уже в Павл<овские> казармы. Отослали в Московские. Вернулся <нрзб>; пришел как раз, когда мы собирались чай пить. Прошлись еще. Писать хочется и надо. Разные неустройства мешают. Нужно бы гнать деньгу, вроде Радлова, и в хвост и в гриву. Я так рад, что свалил Малявина. Теперь главное – Отдел и Ведринская. Потом Балиев, Блох. Да, еще Гржебин, Гретри и т. д., и т. д.

11/29 (пятница)

Какое-то беспокойство и томление. Не то от Юр. дел, не то от обилия неисполнен<ной> работы, не то от большевиков. Утром бегал на рынок и растратился. Потом ходили с Юр. куда-то опять. После обеда ходил в отдел, но ничего там нет, кроме Беленсона. Хотя что же? Музыка сдана, со статьями проехало. Каталог откладывается. Вечером были у Зин<овия> Исаевича. Он спал на диванчике, маленький. Ляля поила нас чаем. Завтра едут в Сестрорецк. Потом лечили зубы. Когда я пришел домой, Юр. спал у себя в комнате, несколько заброшенный, милый и хорошенький ужасно. Помню, как, бывало, все смотрел на него, когда он спал, а спал он часто очень. Хотел было поработать вечером, но напал сон, загудели ноги, и лег я спать12.

12/30 (суббота)

Что же мы делали. Утром бегал Юр., принес папирос и булочек. Я ходил в Отд<ел> и «Литер<атуру>» с карточками. В «Лит<ературе>» стоят цветочки, жасмин и васильки, сидят барышни. Встретил Блоха, передал ему стихи. Еще раз вышел в отд<ел>, опять встретил Блоха. Дали нам хлеба. Все сплю. И все хочется пить чай. Но не с чем. Вышли с Юр. Встрет<или> Гинзбурга. Вечером не мог сидеть, гудели ноги. Жена Малявина еще притащила 2 <листа?>. Сегодня с утра было очень хорошо, но скоро скис.

13/31 (воскресенье)

Болела голова очень. Утром были у Гинзбурга. Ничем жиден<ок> нас не угостил, показывал чьи-то говенные стихи, будто их Пайкина писала. Потом спал. Вечером сидели дома. Я писал музыку. Не так было противно, как в первый раз. Очень рано легли спать.

14/1 (понед.)

Все переписывал. Юр. выбегал. Дама пришла и принесла денег. Хорошо еще, а то Ромм ничего не сделал. И пайка нам не выдают. Взяли Киев опять красные13. Но какое беспокойство и тревога. Патрули. Ходили в Дом. Юр. мрачен, не то от повин<ности>, не то от рассказа, не то от недостатка денег. Ничего не говорит, задумывается. Я всегда боюсь этого, кроме того, что это неприятно. Теперь всякое несчастье в сто раз труднее переносить. Вечером ходили к Блохам. Читал я и играл, но скучно было.

15/2 (вторник)

Получил жалованье. Вечером хотели пойти к Сашеньке, он сам за нами. Планы сидеть всю ночь, варить кашу и. т. п. Но Инна Влад<имировна> больна еще, не в духе, Юр. трусит, и мы убежали. Сладко спали, но в городе очень опять тревожно, несмотря на взятый Киев.

16/3 (среда)

Чудеснейшая погода. Особенно по вечерам, но все отравлено. Все кажется, что это нарочно, глупая и злая шутка, иначе немыслимо, а жизнь серьезная и настоящая в другом месте. Это, конечно, так и есть, но шутка может отнять простую возможность пользоваться этой жизнью. Сегодня опять свирепые декреты против дезертиров и их укрывателей, – расстрелы на месте. Читающие декрет смеялись, но у меня померк свет в глазах. К счастью, Юр. не заметил, кажется, этого морсо*. С утра он бегал. Я попросил его сходить к Зиновию и Кричевскому, но первого не было дома. Сам забегал к Блоху и взял две тысячи. Были в Доме. Ели трудовой обед. Разговоры о делах, как во сне. Встретили Сашана, изнывал у нас, он всегда заваливается или у вас, или в другом месте, но мил бесконечно. Долго ждал пайка, и Юр. ждал. Бессмысленное, в сущности, занятие. Что делать? что делать? конечно, работать. А я еще не привык считать себя клячей и массу времени гуляю: т. е. читаю, играю, разговариваю, хожу по гостям, будто живу на всем готовом. Юр. писал рассказ; взглянув на него и вспомнив декрет, большевиков, подумав, что это м<ожет> б<ыть> не шутка, вдруг до ужаса почувствовал страх и любовь, и тут же что-то настоящее восстало и убедит<ельно> и властно, почти с упреком за малодушие, утешило меня. Мы спим слишком. Но, Боже мой, ведь этого серьезно не может быть, не должно быть. Даже мы не погибнем. Мамаша что-то продала, и у нас оргия.

* Возможно, от фр. morceau – отрывок.

17/4 (четверг)

Какая погода! Писал о Диккенсе14. Потом побежал в отдел. Видел людей. Даже Шефтеля. Свед<ения> о Eudoxie. Ловил Петра Петровича. Буренин оперу мою передал Асафьеву15. Хочет еще и Щербачеву. Юр. пришел. Дал ему карточки, а сам ждал денег. Дома обедали славно. Немножко побродили, еле-еле и опять пришли домой. Пришел Саня. Играли в карты и обыграли бедного мальчика.

18/5 (пятница)

Что же было. Целый день безвыходно сидели дома, но писал я плохо. Теперь не только днем, но и под вечер нападает на меня томление. Юрочка-то выбегал за хлебцами. Были в Доме. Радаков вернулся из Новгорода. Видел там Оленьку.